GoldenForests - Вклад участника [ru]

Сказка о синем бархате (Франческа, сказка)

2010-05-26T12:39:51Z

Aldarisvet: Новая страница: « - Я расскажу тебе сказку, родная моя. Сказку о синем бархате. ...С неба косой стеной в…»

- Я расскажу тебе сказку, родная моя. Сказку о синем бархате.
 ...С неба косой стеной валил снег. Крупные грузные хлопья садились на плащ говорящего, белой шапкой одевали его тёмные волосы, ранней сединой серебрили густую бороду. Та, к которой были обращены эти слова - хрупкая девушка, заключенная в кольцо его рук, лёгкая и светлая, как цветок эренатхи - ничего не сказала в ответ, только еле заметная дрожь прошла по всему её слабому тельцу - от маленьких ножек, обутых в шитые золотом тонкие туфельки - здесь, в зимнем лесу, они казались нелепыми и неуместными - до кончиков оледеневших пальцев - мужчина нарочно держал их поближе ко рту, чтобы согревать их своим дыханием... Качнулась, словно от порыва ветра, шёлковая бахрома тёмных ресниц, и мужчина продолжил, прижав девушку к себе ещё плотнее - хотя казалось, это было невозможно:
 - Много-много столетий назад, когда боги ещё не покинули эту землю, здесь жили Алайн и Ролена. Они были молоды и прекрасны, как первый день мира, и щёки девушки были нежны и белы, как крылья юного мотылька, а глаза и волосы - темны, как состарившийся мёд диких пчёл; губы её были подобны спелым розовым сливам, а голос - хрустальному шелесту дождя о сладкую прозрачную родниковую воду... А в глазах юноши жил огонь, и волосы его были подобны цветом осенним берёзовым листьям, и ноги его были быстры и неутомимы, как ветер, а руки - сильны и нежны, как горный поток, что умеет быть то ласковым, то грозным... И не было для Алайна никого на свете лучше Ролены, а для Ролены - Алайна. И каждый их день был нов и полон счастья, точно розовый клевер - нектара, и звёзды удивлённо глядели на них с небес, будто говорили: смотрите, они так же счастливы, как и мы - звёзды... а тёмно-зелёные ели неодобрительно покачивали макушками, словно пытались сказать: смотрите, так не может длиться вечно... И однажды неровной шепчущей ночью, когда длинные тени легли на траву, а лунное серебро звало душу ввысь, когда голос ветра мешался с криком совы и лепетом ночного кузнечика - Алайн и Ролена сидели рядом на поваленном дереве - примерно как мы с тобой, родная моя, - и Алайн сказал:
 - Ролена, госпожа моя, если есть у тебя что-то такое, к чему стремится твоё сердце, то скажи мне об этом, ибо моя любовь к тебе столь велика, что способна на всё. Скажи только слово, Ролена, и серебряные цветы из Сада-за-морем станут венком для твоих волос... Скажи другое - и чёрное золото падающих на землю звёзд станет браслетами для твоих рук... Скажи третье - и из пены морской я сотку для тебя платье, белое, как крылья летящих над водой чаек... Скажи только слово, Ролена, и весь мир ляжет тебе под ноги праздничным ковром расцветающих степных маков, ибо мир этот слишком мал, чтобы вместить в себя мою любовь...
 Но Ролена покачала головой.
 - Мне не нужно ничего, о Алайн, господин мой, - тихо сказала она. - Ничего, кроме тебя.
 - О моя госпожа! - вскричал Алайн в отчаянии. - Неужели нет на этой земле ничего такого, что наполнило бы твоё сердце радостью, а глаза - светом? Неужели нет ничего такого, что я мог бы для тебя сделать?! О Ролена, скажи, чего ты хочешь, и я исполню любое твоё желание - даже если на это уйдёт вся моя жизнь...
 - Хорошо, - негромко молвила девушка. - Я скажу, если ты хочешь этого, о Алайн, возлюбленный мой. Я скажу: принеси мне кусок бархата, синий, как ветер у, что ходит по моей ладони, и такой длинный, чтобы я могла завернуть в него всё небо - и чтобы его ещё хватило мне на платье. Теперь ты доволен, о Алайн, кого я люблю больше собственной жизни?
 - Да, госпожа моя, - ответил Алайн. - Я принесу тебе то, чего ты просишь.
 И с рассветом солнца он отправился в путь, а Ролена стояла на холме и махала ему вслед, пока ещё могла его видеть - и махала ему вслед после того, как он скрылся в синей дали, и мелкие серебристые слёзы, похожие на звёздочки, скатывались по её щекам...
 - Холодно... - бледные губы девушки шевельнулись еле заметно, но мужчина услышал.
 - Не бойся, моя родная, - произнёс он ласково, и пальцы его невесомо коснулись светло-русых волос. - Сейчас я дорасскажу сказку, мы отдохнём, а потом снова отправимся в путь - нам осталось пройти ещё много лиг - но вот увидишь, мы их пройдём...
 - Я не смогу идти. - Тихие слова будто застыли в морозном воздухе, обрастая бахромой облепивших их снежинок. Мужчина улыбнулся потрескавшимися от ветра губами:
 - Если будет надо, родная, я понесу тебя на руках.
 А потом он продолжил сказку.
 - Алайн обошёл в своих странствиях много земель, и ухо его привыкло к звукам чужой речи, а губы - к словам чужих языков. И много различных диковинок и чудес видел он по пути: птицу с розовым хохолком и серыми глазами, чьи капли крови падают на землю рубинами размером с ноготь мужского пальца; и круглое зеркальце в серебряной оправе, которое отражает прошлое или будущее, но никогда - настоящее; и золотую девушку, что вновь оживёт, когда брат поднимет меч на брата, и остановит кровопролитие; и говорящее копьё, что выпило тысячу и две людских жизни и, пресытившись кровью, захотело попробовать на вкус человеческие слёзы...
 Много разных чудес видел Алайн, но ни одно из них не привлекло его сердца. Повсюду спрашивал он о куске бархата синего, как ветер, о куске бархата, которого хватило бы, чтобы завернуть в него целое небо, и в придачу сшить платье Ролене. Но люди качали в ответ головами и отступали в сторону, ибо никто из них никогда не слышал о подобной ткани.
 И однажды настал вечер, когда Алайн сидел на берегу Меркнущего моря, и думал, как переправиться через него и продолжить поиски синего бархата, и рука его сама по себе швыряла в море выброшенные на берег витые раковины. И подошёл к Алайну человек с дорожной котомкой через плечо - не молодой, но и не старый, одетый в серую шерстяную куртку и сапоги высотой до колен, и пронзительно-светлые глаза на его тёмном лице были подобны двум зеленоватым искрящимся светлячкам на облитом ночным мраком старом бревне. И спросил он у Алайна:
 - Чего ты ждёшь здесь, юноша с глазами яркими, как огонь?
 И ответил ему Алайн:
 - Я жду корабля с парусами белыми и сильными, как крылья Птицы-летящей-над-миром, корабля, который помог бы мне переправиться через это море.
 - А зачем тебе переправляться через это море? - вновь спросил человек. И Алайн ответил:
 - Я должен найти для своей госпожи Ролены кусок бархата, синего, как ветер, что ходит по её ладоням, и такого длинного, чтобы в него было можно завернуть всё небо - и ещё осталось бы на платье для моей возлюбленной.
 - А зачем тебе это? - снова спросил человек.
 - Так захотела Ролена, - ответил ему Алайн.
 - Хорошо, я дам тебе этот бархат, - молвил человек, и раскрыл свою потрёпанную котомку, и потянул оттуда синюю ткань, и была она тонка и легка, как кисея тумана, и нескончаема, как лента дороги. И понял тогда Алайн, что встретился ему один из братьев-богов - и вернее всего, то был Соккин, ибо Соккин часто ходил меж людьми в человеческом обличье - и хотел упасть к ногам бога и возблагодарить его за помощь, но тот остановил его.
 - Не надо, - сказал Соккин и протянул Алайну свёрток с синим бархатом. И был тот мал и лёгок, как первый в мире новорождённый младенец, и невозможно было поверить, что ткани той хватит на всё небо - и ещё останется на платье Ролене... И Алайн взял у Соккина свёрток и серебряные ножницы, которые протягивал ему бог, а когда открыл рот, чтобы поблагодарить и спросить, зачем тот дал ему ножницы - то Соккин уже исчез, и даже следов его не осталось на мокром прибрежном песке...
 И Алайн отправился в обратный путь. Он шёл через густые леса, куда редко заглядывает луна, и через степи, похожие на зелёное колышущееся море; он шёл через болота, где любой неосторожный шаг мог стоить ему жизни, и под палящим солнцем, сжигающим седую пыль дорог, и под порывами прохладного ветра с востока, что гонит перед собой сизые горы набрякших туч... И ни разу за всю дорогу Алайн не выпустил из рук свёртка с синим бархатом.
 Но однажды, когда он шёл через какой-то город, то увидел, как закованные в железо вооружённые люди выгоняют на улицу женщину, всхлипывающую тихо, как говорящие между собой колосья ржи, светловолосую женщину с двумя детьми, и она стояла у ворот своего дома, и пальцы её растерянно держались за нагретое солнцем дерево, а белый головной платок сполз на шею - но она и не думала его поправлять...
 - Что с ней делают эти люди? - удивлённо спросил Алайн. И стоящие рядом ответили ему:
 - Недавно у неё умер муж, ей стало нечем платить подати, и за это князь отнимает у неё дом...
 Алайн смотрел на несчастную женщину, и сердце его преисполнялось жалости к ней, и он думал о том, как ей помочь, и о Ролене, и о своей великой любви к ней - и о том, что она тоже могла бы вот так же стоять на пороге того, что всего день назад было её домом... Алайн охотно заплатил бы подати за эту женщину - но у него ничего не было... Ничего, кроме синего бархата.
 "Кусок такой большой, что никто и не заметит, если я отрежу от него немножко, - подумал Алайн. - И, конечно, Ролена не будет против, если я поделюсь её тканью с бедной женщиной, у которой ничего нет".
 И в первый раз щёлкнули серебряные ножницы, и Алайн вложил в руку ничего не чувствующей женщины кусок ткани и ушёл так же, как появился - никем не замеченный...
 ...И был день Первого Падающего Листа, и женщина стояла у колодца, а по щекам её катились слёзы - и падали в тёмную густую воду. И Алайн спросил у неё, в чём дело, и она ответила, что плачет оттого, что ей нечего подарить маленькой дочке - весёлой и смелой, как жаворонок, и румяной, как спелая лесная малина... И Алайн подумал: "У меня ещё много бархата, и Ролена наверняка не будет возражать, если я отрежу немного на платье дочери этой женщины..."
 И в другой раз щёлкнули серебряные ножницы.
 ...И была замерзающая девочка с губами белыми, как сахар, и снег доверчиво садился на её плечи, а она была слишком обессилена, чтобы стряхнуть его... И снова щёлкнули ножницы Алайна, и кусок бархата лёг ей на плечи, и когда он уходил - ей уже не было холодно, ибо в том бархате жила великая любовь Алайна и Ролены - и великая сила жалости...
 ...И была война, окрашивающая горизонт далёким заревом пожаров, и пришедший с поля боя ветер бился окровавленной грудью в полотнище походной палатки. А в палатке лежали раненые, и их становилось всё больше и больше - битва, как чудовище с сотней разверстых пастей, пожирала всё новых сильных и красивых мужчин с ясными глазами, извергая из себя всё новые шевелящиеся и стонущие обрубки человеческой плоти... И была женщина с маленькими прохладными усталыми руками и воспалёнными от постоянного недосыпания глазами, и она шла между ранеными, и разговаривала с ними, и поила их водой - ибо это было единственным, что она могла для них сделать - у неё не было даже бинтов, чтобы перевязать их раны... И Алайн стоял рядом с ней, и много-много раз щёлкали, вгрызаясь в синюю, как ветер, ткань серебряные ножницы, и он больше не считал отрезанных кусков... И раненые утихали, забываясь коротким тяжёлым сном, и пока они спали, их раны затягивались и боль уходила - ибо великая сила заключена в синем бархате...
 Ножницы Алайна щёлкали ещё не раз - и не раз они будут щёлкать, отрезая кусок за куском, ибо так велика эта ткань, что в неё можно завернуть всё небо, и её ещё хватит на женское платье... Ибо много на свете несчастных и страждущих - и не может Алайн вернуться домой, к своей Ролене, пока есть на свете нуждающиеся в синем бархате... Но когда-нибудь кусок материи всё же закончится - он ведь не вечен, просто очень велик - и Алайн вернётся на тот холм, где его дожидается Ролена, и скажет, пряча от неё глаза: "Прости меня. Я не принёс тебе синего бархата, о моя госпожа, прекрасная, как тихая лунная ночь". И Ролена ответит: "Что мне до того? Ты вернулся - и этого достаточно". И они возьмутся за руки, и пойдут вниз по холму, и алые маки будут расцветать у них под ногами, и серебряные ножницы - напоминанием о подарке Соккина - будут лежать в котомке Алайна, и Ролена будет рассказывать ему о своих мелких горестях и радостях, и о том, что произошло в их лесу за время его отсутствия...
 Но всё это ещё впереди. Ибо путь Алайна ещё не закончен, и до сих пор щёлкают серебряные ножницы, и кусок за куском синего бархата переходит в руки нуждающихся в нём людей... Ты слышишь меня, родная моя? Он всё ещё идёт по этой земле, и несёт в руках подарок Соккина, а в душе - любовь и жалость... И если ты будешь верить в него, родная моя - если мы будем верить - то может быть, из-за деревьев выступит человек, и в его руках будет свёрток...
 - ...Уснула, - пробормотал мужчина, понижая голос, и с нежностью взглянул в бледное личико прижавшейся к его плечу девушки. На белой коже выделялись чёрные дуги бровей, густые ресницы - словно полоска тёмной бахромы - да тонкие, плотно сжатые синеватые губы. Мужчина ласково убрал с её лба спадающую на глаза прядь русых волос - но спящая не проснулась и даже не пошевелилась...
 - Поспи чуть-чуть, а потом я тебя разбужу и пойдём дальше, - вздохнул мужчина. - Нам предстоит ещё долгий путь...
 ...Снег валил косой стеной. По лесу плыли синие сумерки, и глухое молчание, не прерываемое даже свистящим и резким голосом ветра, царило в морозном оледенелом воздухе. Неподвижной статуей сидел на поваленном бревне мужчина, и снег закутывал его белым покровом.
 И любому, кто увидел бы его в эту минуту, показалось бы, что его плечи одевает кусок синего бархата.
 
 Москва, 13-14 ноября 2000г. AD

Сказка о Цветоликой и Желтоглазом (Франческа, сказка)

2010-03-05T10:42:32Z

Aldarisvet: Новая страница: «<blockquote> Ты хорошо сегодня поработал, Молодой. Спасибо, Старый. А вот ты что-то сегодня н…»

<blockquote>
 Ты хорошо сегодня поработал, Молодой.
 Спасибо, Старый. А вот ты что-то сегодня неважно выглядишь...
 Просто немного устал. Пройдет...
 У тебя еще остались визиты?
 Да, один. Но это не займет много времени.
 Неважно. Хочешь, я заменю тебя?..
</blockquote>
 
 ...Альме шагала по раскисшей от весенней грязи тропинке и переливчато насвистывала какую-то песенку, нарочно сдвинув на шею белый головной платок и оставив непокрытыми рыжевато-русые волосы. Перепархивающие с одного нахохлившегося куста на другой нахохлившийся куст серовато-бурые пичужки вторили ей веселым щебетом. Настроение девушки было таким же солнечным и безоблачным, как это весеннее утро, щедро рассыпавшее солнечные лучи по мрачным елям и не успевшим зазеленеть дубам, по черным проталинам и кучкам рыхлого темного снега, жмущимся поближе к деревьям. Остановившись, девушка запрокинула назад голову и долго стояла неподвижно, зажмурив глаза до радужных пятен, ловя губами неровные солнечные блики и всем сердцем вдыхая весну.
 Хрустнула ли ветка, выдавая чье-то присутствие, тень ли облачка скользнула по закрытым глазам Альме - девушка отпрянула в сторону, широко распахнув ослепшие от солнца глаза, и испуганно спросила:
 - Кто здесь?
 Никто не отозвался, и она, успокоившись, продолжила свой путь. Но не успела она сделать и нескольких шагов, как что-то заставило ее обернуться - и, замерев от ужаса, Альме увидела Господина со змеей, шагающего по протянутому к земле лучу солнца, и ветки деревьев беззвучно скользили мимо, не задевая его. От фигуры Господина исходил такой нестерпимый блеск, что на глазах девушки сами собой выступили слезы; моргнув несколько раз, она вгляделась повнимательней - и оказалось, что одежда незнакомца никакая не серая, а черная: шерстяная куртка с капюшоном и такие же штаны, заправленные в высокие мягкие сапоги, что в руках его никакая не змея, а немного кривой дорожный посох, способный при необходимости послужить своему владельцу и оружием, и что солнечный луч вовсе не ложится ему под ноги узкой прямой тропой, а неровно вздрагивает где-то у него за плечом.
 - Ой, - тихо сказала Альме, еще не вполне пришедшая в себя от такого превращения.
 Это и спасло ей жизнь. Прилетевший издалека ветер дохнул в лицо штормовой яростью, пронесся где-то совсем рядом и обрушился всей своей тяжестью на росшую в двух шагах от Альме старую ель, простершую над тропинкой длинные засохшие лапы. Ель, и без того уже наполовину вывороченная из земли последней прошлогодней бурей, коротко всплеснула ветвями и с протяжным скрежетом обрушилась на землю, напоследок мазнув сухими иголками по лицу не успевшей отшатнуться девушки.
 - Ой, - повторила Альме, машинально поднося руку к не замедлившей откликнуться на это движение вспышкой боли щеке, и ошарашенно уставилась на незнакомца. Ноги сами по себе сделали несколько неверных шагов, торопясь увести свою владелицу от страшного места. С каждым шагом черты незнакомца становились все более и более отчетливыми. Странное треугольное лицо с зачесанными назад гладкими волосами, разделенное на две части густыми черными бровями; слегка выдающиеся скулы; глаза, прячущиеся в густой тени; короткий узкий нос и плотно сжатые бледные губы. Странное лицо. Некрасивое, но чем-то притягивающее взгляд.
 - По-моему, я должна сказать вам спасибо: вы только что спасли мне жизнь, - медленно проговорила девушка, плохо, впрочем, сознавая, что именно делает - иначе она нипочем не отважилась бы первой заговорить с незнакомым человеком. - Меня зовут Альме.
 - Саарис, - помедлив, представился незнакомец. И добавил - со странной смесью удивления и недовольства: - Кажется, вам повезло.
<blockquote>
 ...Но почему, Молодой?
 Случайность. Всего лишь слепая случайность.
 Случайность?
 Не волнуйся. Я все исправлю.
</blockquote>
 ...С тех пор Альме часто видела на улице человека по имени Саарис. Не раз и не два, возвращаясь домой с рынка - или от соседки, или из храма Трех Богов - она ловила на себе его тяжелый задумчивый взгляд. Саарис обладал способностью возникать из ниоткуда и уходить в никуда, и Альме так и не смогла понять, как ему это удается. Только что был, стоял, выставив вперед посох, прислонившись спиной к каменной стене дома - и вот его уже нет... Наваждение, а не человек. Он никогда не подходил близко и никогда не заговаривал с Альме; как-то раз мастер Гар, ее отец, спросил у нее, кто это ходит за ней следом - девушка созналась, что не представляет, и мастер Гар решил поговорить с ним по-свойски и разобраться, что ему надо. В День Лета, когда Северная улица была завешена яркими флагами и переполнена спешащим на праздник народом, Альме увидела Саариса снова; он стоял на противоположной стороне улицы, под балконом, и руки его были скрещены на груди. Людской поток огибал его, но не задевал; он смотрел вниз, на носки своих сапог - а потом поднял глаза и встретился взглядом со стоящей у окна Альме. Вспыхнув, девушка спряталась за штору - мастер Гар глянул на нее зорко и спросил, в чем дело - а потом позвал Йолиса, самого крепкого из своих подмастерьев, прихватил с собой тяжелую дубовую палку и вышел на улицу... Альме следила за ними из-за шторы, стараясь, чтобы ее нельзя было заметить снизу... Когда мастер Гар и Йолис протолкались к тому месту, где Альме только что видела Саариса, его там уже не было. Ни мастер Гар, ни Йолис, ни прочие подмастерья в тот раз так и не успели на праздник; позже выяснилось, что им повезло: на толпу упала статуя Лаэрты, несколько сотен лет украшавшая портал храма, - началась паника, и многие погибли в давке...
 По правде сказать, Альме была даже рада, что затея ее отца не удалась: откуда-то она знала, что Саарис не хочет ей зла. А потом в этом уверился и мастер Гар: когда взбесился любимый пес госпожи Алит, именно Саарис прегородил дорогу собаке с ласковыми сумасшедшими глазами и пеной вокруг пасти. Не раздумывая и не колеблясь, он встал между псом и прижавшейся к стене Альме - взглянул через плечо в глаза девушки, отвернулся, сделал шаг вперед, молча протягивая к собаке руку - и огромная овчарка, способная в одиночку справиться с волком, легла на брюхо, медленно, через силу поползла к человеку, часто моргая карими глазами и тихонько поскуливая (отчего-то это напугало девушку больше всего... тишина, ни звука, ни шороха - и тонкий, как иголка, жалобный голос собаки...), и издохла, ткнувшись носом в сапог Саариса. По-прежнему не говоря ни слова, он проводил Альме до дому - его лицо выглядело обескураженным и задумчивым, и как девушка ни старалась, ей так и не удалось разглядеть цвет его глаз - и исчез, когда мастер Гар спустился вниз, в гостиную, чтобы поблагодарить незнакомца за спасение дочери. С той поры отец Альме стал относиться к Саарису куда благосклоннее и решил считать его хоть и весьма странным, но все же поклонником дочери. "Не понимаю я его, - частенько ворчал мастер Гар. - По мне, так хочешь жениться - женись, а под окнами торчать нечего! Он с тобой-то хоть раз об этом говорил?" Альме краснела и молчала, за что ее нещадно дразнила младшая сестра - долговязая и худющая, острая на язык конопатая Тинне. В ответ Альме смущалась еще сильнее и молчала еще упорнее - и наконец ее оставили в покое, здраво рассудив, что не такая она дура, чтобы бежать из отцовского дома с каким-нибудь проходимцем, а значит, рано или поздно они обо всем узнают.
 А потом в город пришел Желтоглазый. Он явился, приняв облик болезни - страшной болезни, жестокой болезни, неизлечимой болезни с черными, как смола, руками. Никто не знал, как и вместе с кем она прокралась в город; никто не знал и того, как от нее лечить - и лекари понапрасну поили больных своими отварами, и жрецы Трех Богов впустую просили Желтоглазого отступиться от своих жертв, и заговоры знахарей не имели над ней власти. Болезнь не щадила никого, с равной охотой забирая простолюдинов и аристократов, жрецов и ремесленников, знахарей и воинов. Она приходила к человеку украдкой, неслышно и совсем не страшно - только слегка болела голова да еле заметно темнела кожа рук, а меж тем отравленная кровь уже текла по жилам, а меж тем болезнь, точно перетряхивающий сундуки вор, уже делала свою неслышную работу... На второй день человек покрывался черными пятнами - сначала маленькими, не больше монетки, а потом они разрастались и начинали болеть... Некоторые не выдерживали боли и сходили с ума - этим повезло больше. Другим везло меньше: они сохраняли ясность сознания до самого конца, и в короткие мгновения передышки между двумя волнами боли как о высшей милости молили о смерти. Но никто не приходил, чтобы оказать им эту последнюю услугу: домочадцы их давно уже бежали из проклятого дома, спасаясь от страшной болезни. На третий день человек умирал. Черный, распухший, страшный язык переставал помещаться во рту, и зловонный воздух с хрипом вырывался из словно набитых песком легких, и каждый вздох давался с трудом - на грудь словно навалили камней, и человек не мог ни говорить, ни кричать, ни даже стонать; простыня под ним была грязна от нечистот, но сумасшедшая боль, каленым железом жгущая тело, не давала ему даже перекатиться на другой бок... Он умирал, на мгновение приходил в себя и снова умирал, и каждый раз, с головой ныряя в забытье, человек думал: вот он, мой Желтоглазый, наконец-то он пришел, - но тот приходил и уходил, мелькнув у кровати призраком в серых одеждах - и пытка продолжалась... Заканчивалась она только на исходе третьего дня, а утром четвертого те, кто бежал из дома больного, просыпались с легкой головной болью и слегка почерневшими руками...
 ...Альме заболела одной из последних, когда всем, даже таким упрямым, как ее отец, уже стало ясно: из города нужно уходить...
 Она лежала на кровати - чистая, пахнущая свежестью простыня, набитые пухом подушки, мягко обволакивающие тело перины - сбившись в комок (несмотря на перины, ее бил озноб) и плотно зажмурившись. В комнате было тихо - ни дыхания, ни стука сердца, ни мерного голоса капель в клепсидре, только изредка позвякивает булавками пристроившаяся где-то неподалеку паучиха, плетя свое серое кружево.
 Вздох. Шелест одежды об обитую тканью спинку стула.
 - Меня уже все равно не спасти. Уходи, - произнесла Альме, не открывая глаз.
 Молчание. Другого ответа девушка и не ждала: она предлагала отцу уйти еще утром, когда на ее лице появились страшные пятна; он улыбнулся - в глазах его были любовь и нежность - молча покачал головой, сам повесил над входной дверью серый лоскут и приказал перенести шлифовальный круг в комнату дочери - но руки его дрожали так, что он не смог отшлифовать ни одного камня. За половину дня он постарел на десять лет. Мастер Гар не боялся Желтоглазого - он боялся того, что успеет увидеть, как умрут его дети.
 Боль нахлынула первой волной: пока еще не сильная - тихая, тупая и ноющая, раздражающая, но не подчиняющая, она пряталась где-то внутри, и от ее гнезда к каждому крошечному кусочку кожи тянулись тонкие шелковые нити, и боль тихонько дергала за эти нити, проверяя их на прочность, стремясь не столько завладеть человеческим телом, сколько убедиться в своей власти над ним... Не выдержав, Альме тихонько застонала. На лоб опустилась жесткая отцовская рука - мозоли царапнули нежную кожу - но ни отец, ни дочь так и не сказали ни слова.
 Протяжно скрипнула дверь, потом - шуршание одежды, тихие, скрадываемые ковром звуки шагов. До ноздрей девушки донёсся полузабытый тонкий аромат - весенний лес, робкие, едва распустившиеся бутоны фиалок... Альме открыла глаза. Жрица. Жрица Соккина: на левой щеке - татуировка, зеленый лист. Зеленое с золотом одеяние до пят - тяжелое, неудобное. Белый платок, скрывающий волосы. Лицо - красивое, запоминающееся: тонкий росчерк бровей, высокие скулы, ресницы на пол-лица, удлиненные глаза. Усталое лицо - видно, это не первый уже умирающий за сегодняшний день. Совсем еще девочка - едва ли старше самой Альме, а в выбившийся из-под платка черный локон уже вплелись седые волоски. Жрица плавно опустилась на придвинутый к кровати тяжелый резной табурет; поморщившись, поднесла к виску узкую смуглую руку. Запястье блеснуло тонким серебряным браслетом - судя по нему, жрица была из младших и не принесла еще Обета - а теперь уже, наверное, никогда и не принесет...
 Жрица запела. Голос был высоким, тусклым, будто неживым - усталость и обреченность.
<blockquote>
 ...Сегодня за мной пришел мой Желтоглазый.
 Он носит серые одежды, и его губы дарят покой.
 Он держит в руках змею и мои руки,
 и не выпустит их за все сокровища мира.
 Он долго стоял у меня за плечом,
 дожидаясь своего дня. А потом он устал ждать
 и решил, что этот день - сегодня...
 Он загородил мне путь, чтобы увести с собой,
 увести с собой по солнечному лучу,
 и когда он это сделает, меня больше не будет...
 Люди, не печальтесь обо мне
 и не лейте обо мне слез. Радуйтесь, люди,
 что за вами не пришел ваш Желтоглазый,
 ваш Желтоглазый в серых одеждах...
</blockquote>
 Песня отзвучала и замолкла. В комнате воцарилась неимоверная тишина: даже паучиха замерла в неподвижности и замолк шуршавший по окну дождик. Альме опустила веки. Ее тело стало совсем легким, как тонкий лист бумаги: дунет ветер - и нет его... Та же приятная и необременяющая легкость была и в ее мыслях. Кажется, только сейчас она ощутила, что Желтоглазый - ревнивый любовник... что смерть - это всерьез, это навсегда. Но страшно не было. Бояться можно того, кто бросается на тебя из-за угла, не давая ни опомниться, ни подготовиться, хватает, душит, тащит с собой, не позволив попрощаться с теми, кого любишь... А как бояться того, кто медлит на пороге, робко и несмело входя в дом, вежливо здоровается с хозяевами, стараясь причинять своим появлением как можно меньше неудобств и занимать своей персоной как можно меньше места, стесняясь, присаживается на самый краешек кровати и извиняющимся голосом просит прощения за то, что должен сейчас сделать?.. К такому Желтоглазому можно, пожалуй, привыкнуть, такого Желтоглазого можно, пожалуй, полюбить... Полюбить? Какое странное слово... К чему оно здесь? А хорошо звучит - мой Желтоглазый... Желтоглазый. Мой.
 "Наверное, я схожу с ума", - тихо и трезво подумала Альме и открыла глаза. Рядом с ее кроватью стоял Саарис, лицо его было спокойным и сосредоточенным.
 - Зачем ты пришел сюда? - обреченно поинтересовался мастер Гар. - Или ты не видел серой ленты над дверью?
 - Здравствуй, Альме, - сказал Саарис, присаживаясь на край кровати. Жрица слабо вскрикнула - он недовольно глянул в ее сторону, и она замерла, зажав рот рукой.
 - Спой мне, милая. - Его голос звучал так, словно во всем мире не было ничего, кроме этой комнаты, словно во всем мире не было никого, кроме них двоих - и, повинуясь звукам этого тихого голоса, изваяниями из мрамора застыли жрица и мастер Гар, и умолкла сочащаяся частыми слезами клепсидра, и замерла бледная птичья тень на оконном стекле...
 - Спой мне.
 - Но о чем? - спросила она, уже зная - предчувствуя - ответ на свой вопрос.
 - О Цветоликой. - Он отвел глаза, и она так и не решилась спросить, знает ли он, что означает эта песня.
 - Ты уверен? - сказала она вместо этого.
 - Да.
 - Сейчас?..
 - Да.
 Его рука была теплой, но не горячей, она накрыла ее руку, да так и осталась лежать - смуглая тень на белой простыне.
 - Альме, ты...
 - Ты...
 Они заговорили одновременно. И одновременно замолкли.
 - Договаривай. Извини, я перебил.
 - Ты не боишься?
 - Нет. А ты?
 - Есть немного.
 Он поднялся на ноги.
 - Если ты хочешь, я уйду.
 - Останься. - Она смотрела на левую руку, ее пальцы еще помнили тепло его ладони. - Я... если ты хочешь, я спою. Только я не очень хорошо помню слова.
 - Это не имеет значения.
 - И у меня не очень хороший голос. Хуже, чем у этой жрицы.
 Саарис улыбнулся.
 - Это опять-таки не имеет никакого значения.
 Альме вздохнула. Один раз, потом другой. И, собравшись с духом, запела.
 - Сегодня за мной пришла Цветоликая.
 Она носит белые одежды, и там, где она ступает,
 ковром расцветают алые маки...
 Саарис медленно закрыл глаза.
 - Что с тобой?
 - Ничего. Продолжай, Альме.
<blockquote>
 Цветоликая пришла в мои глаза -
 и им стало тесно под веками.
 Цветоликая пришла в мой дом -
 и мне стало тесно в доме.
 Цветоликая пришла в мой город -
 и мне стало тесно в городе...
</blockquote>
 - Саарис!.. - она нашла его руку. Пальцы были холодными, лицо на глазах наливалось восковой бледностью.
 - Ничего, родная. Ты пой, не останавливайся...
<blockquote>
 Ноги мои ступают по острым камням,
 по речной дороге, по верхушкам деревьев,
 но спинам похожих на белых жеребят облаков,
 и я не знаю, куда приведет меня эта дорога,
 но передо мной по ней идет Цветоликая...
</blockquote>
 
 Он скрипнул зубами, словно от удара, поморщился болезненно.
 - Тебе плохо, да? Ты болен?
 - Пройдет... - с трудом, сквозь зубы. - Не обращай... на меня... внимания... продолжай...
 - Саарис...
 - Пой... Альме...
<blockquote>
 Люди, не смейтесь надо мной
 и не показывайте на меня пальцами. А впрочем,
 можете делать, что хотите. Ведь сегодня
 за мной пришла моя Цветоликая,
 моя Цветоликая в белых одеждах...
</blockquote>
 Альме замолчала, напряженно вглядываясь в лицо сидящего рядом человека. Оно было по-прежнему бледным - губа закушена, на лбу испарина, тонкие пальцы поглаживают висок - но постепенно к нему начало возвращаться подобие жизни. Дыхание стало ровнее, разгладились морщины на лбу - и наконец, тяжело вздохнув, Саарис открыл глаза.
 - Все хорошо, - сказал он в ответ на невысказанный вопрос.
 Молчание. Они не смотрели друг на друга. Девушка поняла, что объяснений ей не дождаться.
 - Что теперь? - отважилась поинтересоваться Альме через несколько ударов сердца.
 - Теперь ты уснешь, - губ мужчины коснулась тень улыбки.
 - Но я вовсе не... - не успев договорить, девушка зевнула и поняла, что и в самом деле хочет спать.
 - Саарис, зачем ты так...
 Он не ответил. Коротко глянул в глаза, словно попрощался, хотел поцеловать ее руку - передумал, помедлил, нагнулся, робко коснувшись теплыми губами прохладных губ Альме - так робко, что она почти не почувствовала прикосновения... А потом глаза девушки сами собой закрылись, и зеленая волна первого сна накрыла ее с головой. Последним, что она еще помнила, был голос Саариса - непривычно холодный, резкий: - Я не отдам ее.
 Кому эти слова были адресованы и что сказал в ответ собеседник, Альме не узнала никогда...
 
<blockquote>
 Ты обещал, что сам навестишь их, Молодой.
 Я не отдам ее.
 Ты глуп.
 Возможно. Но она моя жена.
 Ты понимаешь, что ты наделал? Понимаешь, что нам придется уйти из этого города?
 Не кричи на меня. Я все понимаю.
 Но зачем? Зачем, Молодой? Она все равно позовет тебя - рано или поздно, но позовет! - и тогда ты навестишь ее. Не сможешь не навестить! Так к чему медлить, почему не покончить с этим сейчас?
 Потому что она моя жена, Старый. И я не хочу выступать из-за ее плеча. Она должна жить. Должна, понимаешь?
 Понимаю. Понимаю, что ты печешь пирожки в горящем доме. Но это твое дело; я больше не буду вмешиваться...
</blockquote>
 
 ...Когда Альме проснулась, на ее теле не было черных пятен. Больше в городе не заболел ни один человек: Желтоглазый ушел так же неожиданно, как появился. Девушка знала, кому она обязана своим спасением и кому обязан избавлением город, но когда она попыталась заговорить об этом с отцом, то оказалось, что тот ничего не помнит, а жрицу Соккина, которая пела для нее Песню Желтоглазого, Альме так и не нашла. Она ждала Саариса, и вопросам было тесно на ее языке, но день шел за днем, а его все не было.
 Через год к ней посватался Варс, старший сын госпожи Алит. Альме ответила отказом - и добавила, глядя в сторону, что намерена хранить верность супругу, скончавшемуся год назад во время Болезни. Мастер Гар высоко поднял бровь, но ничего не сказал и никогда ни о чем не спрашивал. Потом был еще один жених. И еще один. Альме отказала всем - глупо, вопреки всему, она продолжала надеяться. Она представляла себе эту сцену много раз, она видела ее так четко и живо, что не раз оборачивалась к двери на примерещившийся ей шорох и не раз ловила себя на том, что невольно ищет в толпе знакомые черты - ищет до тех пор, пока люди не начинают оборачиваться, глядя на нее с недоумением.
 Она полюбила ходить в храм. Ей нравились его белые стены, гладкие, безо всяких украшений, сложенные несколько веков назад; память людская не сохранила имен ни строителей, ни зодчих. Она могла подолгу любоваться разноцветными витражными окнами - чтобы увидеть их, приходилось высоко задирать голову: они располагались высоко, почти под самым куполом храма. Снаружи с трех сторон храм опоясывала крытая галерея, но ею пользовались только жрецы: это был единственный путь в запретную для мирян южную часть храма. Альме нравилось смотреть на вечно спешащих по своим делам жрецов Алнуша в сине-зеленых, как морская волна, одеждах, на служителей Талаатха, одетых в переливчато-серо-стальное, на приветливых и улыбчивых служителей Соккина, облаченных в цвета своего патрона: зеленое с золотом. Около храма всегда было можно увидеть и тех, и других, и третьих.
 У входа, на широких ступенях, толпились торговцы цветами - белое, желтое, алое море роз, фиалок, маков, ирисов; мозаичный пол в храме (мозаика изображала Трех Братьев - Алнуша в облаке Пара, Талаатха в одеждах, развеваемых Ветром, и Соккина, творящего Материк) всегда был ими завален, и это Альме нравилось не очень: от цветочного запаха у неё болела голова. Правда, к подножию статуи Талаатха обычно клали почти не пахнущие алые маки, но розы и сирень, устилавшие пол вокруг статуи Алнуша, благоухали так, что ни в одном уголке храма нельзя было укрыться от их всепроникающего тяжелого запаха.
 Альме всегда покупала маки и, бережно прижимая их к груди, медленно шла по храму, сворачивала влево, не доходя нескольких шагов до Лилового Круга, и аккуратно опускала цветы к подножию статуи Соккина. На нее смотрели с удивлением: Соккину не дарили маков, но девушке не было дела до чужих взглядов. Нежные, чуть раскосые глаза статуи загадочно мерцали из-под полуопущенных мраморных век, и по губам бога бродила задумчивая полуулыбка. Он сидел на черном камне, обнимая одно колено, привалившись спиной к стене храма - гибкий изящный юноша, одновременно лукавый и серьезный, величественный и смеющийся над собственным величием, чужой и близкий, далекий и понятный - Соккин, младший из Братьев, кажущийся мальчишкой и рядом с торжественно-неприступным Алнушем, и мрачно-сосредоточенным Талаатхом - и однако же, сделавший для людей больше, чем оба они. Альме казалось - эта статуя, увидевшая свет триста лет назад под резцом великого Ихайя, немного похожа на Саариса, и она не могла избавиться от мысли, что пока она в храме - Саарис видит ее...
 Девушка оставалась там долго, до самых вечерних гимнов; вскоре она знала их не хуже жрецов, и всякий раз тихонько повторяла про себя: "Соккин, что третьим увидел Огонь; Соккин, младший из всех; Соккин, любивший людей..." Замолкала она, когда служители доходили до слов: "...и ночь пришла на их Лики, и отвернули они от Мира Лики свои, и не придут они до самого Конца, не придут, пока замерзает Океан, и горы изрыгают пламя, и Птица летит над небом - и не увидят их Ликов глаза человеческие..." Этими словами гимны заканчивались, и Альме уходила из храма. По дороге она непременно останавливалась в Лиловом Круге и просила, сама не зная, у кого - то ли у Трех Братьев, то ли у Лаэрты, то ли у глухого к ее мольбам мира: "Прошу тебя, пусть он вернется. Делай со мной что хочешь, забери у меня что хочешь, но пусть он вернется. Отдай мне его, пожалуйста. Умоляю. Мне ничего не надо, пусть он даже на меня не посмотрит - лишь бы увидеть его хоть разочек..."
 Но Саарис не возвращался.
 ...Шли годы. Альме по-прежнему жила в отцовском доме. Когда-то дразнившая ее Тинне выросла и вышла замуж - за ювелира из соседнего города. Мастер Гар умер: поехал навестить дочь, простудился по дороге... Лихорадка унесла его за три дня. Его единственное желание сбылось: он так и не увидел смерти своих детей. Младшая дочь ненадолго пережила его: роды были тяжелыми, повитухе удалось спасти ребенка, но не мать. Девочку назвали Марре. Вскоре ее отец женился вторично, и Альме забрала племянницу к себе: ни отцу, ни мачехе она была не нужна. После смерти мастера Гара мастерская досталась Альме. Главным мастером она назначила Йолиса - Альме помнила его еще мальчишкой с темно-синими восторженными глазами. Теперь это был крепкий сорокалетний мужчина с широкими плечами и благородной проседью в рыжеватых густых волосах, отличный семьянин и отец четырех детей, старшая из которых уже успела выскочить замуж и теперь ждала первого ребенка. Йолис был честен, а если и воровал, то ровно столько, чтобы дочь и внучка его бывшего хозяина могли жить, не тревожась о завтрашнем дне.
 ...За эти годы Альме сильно постарела. Она давно уже не подходила к серебристому зеркалу в резной оправе: то, что она увидела бы в его гладкой поверхности, могло ее только расстроить. Она чувствовала себя камнем, холодным и гладким, что лежит на прибрежном песке, не радуясь ни теплу, ни солнечному свету, вынесенный на берег взбурлившей рекой, и ждет только одного: новой бури, что позволит реке дотянуться до него и забрать с собой, вниз, к лежащим на дне собратьям. Жизнь текла мимо, как река; она давно уже отчаялась подставить ладони под ее бегущую струю - там, где другие видели реку, для Альме была лишь твердая ледяная корка. Каждый ее новый день был прозрачен и пуст, как небо над Мертвыми горами: утренняя трапеза, Марре, мастерская, снова трапеза и снова Марре, храм - до вечера... потом сон - и наутро - новая трапеза... Дни скользили, не оставляя в памяти ни следа: так не оставляет следа скользнувшая над бурным потоком синеватая птичья тень. А по ночам приходили сны, всегда одни и те же, и в них были люди - разные люди: мужчины и женщины, молодые и старые, темноволосые и светловолосые, золотолицые, загорелые - и белесо-бледные, в богатых ожерельях и грязных лохмотьях... Они шли мимо, всегда мимо, их взгляды проходили сквозь Альме, никогда не задерживаясь на ее лице - она кричала, просыпалась, и снова засыпала, и снова стояла в толпе - а люди все шли и шли, мимо и мимо, и никогда не останавливались...
 Она больше не надеялась на то, что Саарис вернется, его облик почти исчез из ее памяти; она не могла найти в лице Соккина ни одной знакомой черточки и не останавливалась в Лиловом Круге - ей не о чем было его просить... Альме поняла: ожидание бессмысленно, тот, кого не ждешь, еще может вернуться - но тот, кого ждешь, не вернется уже никогда. Вернись Саарис теперь - это вряд ли бы что изменило. Узнал ли бы он ее? Узнала б ли она его?.. Альме перестала ждать и обнаружила, что дни ее опустели - точно разбитая клепсидра, из которой ушла вода.
 А потом оказалось, что это была не вода, а жизнь.
 
 - Ты пришел. - В комнате царит полумрак. Тонкая серая фигура склоняется над кроватью, в руках ее - узкая черная змея, похожая на лезвие меча, под ногами - вспыхивает солнечный луч.
 - Не надо света. - Лежащая на кровати старуха морщится, отворачиваясь. - Слышишь? Не надо...
 - Хорошо, - тихо отвечает фигура. - Для того, чтобы видеть тебя, мне не нужен свет.
 - Я знаю, кто ты. Я ждала тебя, Саарис, ждала много лет... я думала, ты - Соккин... А потом я перестала ждать и оказалось, что все это время ты стоял за моим плечом, и для того, чтобы увидеть тебя, нужно было всего лишь оглянуться...
 - Зачем ты сделала это, Альме?
 - А ты? Почему ты не увел меня с собой еще тогда, много лет назад? Зачем ты позволил мне остаться в живых - и надеяться? И зачем позволил умереть этой надежде - умереть, растаять, как роса под утренним солнцем?
 - Потому, что во мне слишком много от человека. Потому, что я не мог по-другому. И еще потому, что я люблю тебя.
 Он глядит на нее - долго, нежно. Она прячет лицо в ладони.
 - Не смотри на меня...
 - Почему? Разве ты не прекраснейшая женщина в мире?
 Он осторожно убирает с лица ее пальцы и протягивает ей зеркало. Из серебристой поверхности на нее смотрит женщина - нежные рыжеватые завитки вокруг высокого гладкого лба, тонко очерченные полукружья бровей, изящный нос, точеный подбородок - полные алые губы изумленно приоткрыты, чуть подрагивают изогнутые стрелы ресниц... Она никогда не была такой - чуть было не подумала - "при жизни"...
 - Убери, - отталкивает его руку. Рука с зажатым в ней зеркальцем медлит. - Не надо, Саарис...
 - Но если я вижу тебя такой... - его голос звучит слегка обиженно.
 - Все равно - не надо... Пожалуйста. Я не хочу...
 - Да? А чего же ты хочешь?
 - Не знаю... Если бы ты пришел раньше - я бы сказала: тебя. Теперь... теперь, вероятно, покоя... Прости меня. Я устала. Не соображаю, что несу.
 - Альме. - Он садится на кровать, точь-в-точь как тогда, бережно берет ее руку, точно хрупкий цветок. - Тебе не следовало оглядываться... Ты же знаешь, теперь я уже не смогу уйти просто так... как в прошлый раз.
 - Знаю. Поэтому и оглянулась, - она откидывается на подушки, на ее губах - подобие слабой улыбки. - Наверное, мне нужно что-нибудь спеть?.. Как тогда, да?..
 Он молчит - недолго, и его лицо постепенно приобретает странное выражение.
 - Нет, не нужно, - тихо произносит он. - На этот раз... я сам - спою.
 Его голос негромок и серебрян, как шепот звезды, он придвигается все ближе и ближе, как вышедшая из берегов река - вода вот-вот подхватит камень - унесет, закружит... И положит на спасительное дно.
<blockquote>
 Сегодня за мной, Желтоглазым, пришла Цветоликая,
 Цветоликая в белых, как зима, одеждах,
 и под ее ногами ковром расцвели маки,
 и я уже не чувствую под ногами солнечного луча...
 Где-то далеко, в другом мире, послышались голоса.
 
<blockquote>
 ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, МОЛОДОЙ??!!
 Не кричи на меня. Ты обещал не вмешиваться.
 Ты сошел с ума! Что ты делаешь?!
 То, что должен. Не мешай мне.
</blockquote>
 Она долго стояла за моим плечом,
 дожидаясь своего дня. А потом она устала ждать
 и решила, что этот день - сегодня...
</blockquote>
 Ей кажется, или его лицо и впрямь бледнеет, с каждым словом становясь все более прозрачным?!
 
<blockquote>
<blockquote>
 МОЛОДОЙ! Остановись! То, что ты с ней делаешь - самоубийство! Если она станет Цветоликой, то тебе не будет места рядом с ней! Тебе не будет места в этом мире!
 Пусть так. Лучше мне, чем ей... Уходи, Старый. Я не хочу, чтобы ты пострадал. Уходи.
 Хорошо. Ты выбрал.
</blockquote>
 Я держу в руках ее руки
 и не выпущу их за все сокровища мира...
 Она ведет меня куда-то по дороге,
 и я не спрашиваю, куда...
</blockquote>
Его лицо становится прозрачным, совсем прозрачным, он исчезает, как тень под солнечными лучами, - а голос все так же ровен и тверд, спокоен и уверен... и, не выдержав, Альме кричит - то есть это ей кажется, что она кричит, а на самом деле с ее губ слетает шепот-дыхание: не надо, милый, не надо... ну почему ты не можешь понять... я не хочу быть Цветоликой... я хочу только одного: остаться с тобой... я не смогу без тебя - снова... пожалуйста... Саарис...
<blockquote>
 Плачьте обо мне, люди,
 смейтесь обо мне, люди...
</blockquote>
пожалуйста... прошу тебя... умоляю...
<blockquote>
за мной пришла моя Цветоликая...
</blockquote>
не надо...
<blockquote>
моя Цветоликая в белых о...
</blockquote>
СААРИС!..
 
 ...Она умерла ночью, во сне, и нашедшая ее утром Марре обнаружила, что лицо покойницы - спокойно и безмятежно, как у спящей. Девочка побежала за помощью к соседям; когда они заглянули в комнату, кровать Альме была пуста.
 ...Через несколько дней над порталом храма Трех Богов появилась статуя Лаэрты - тонкая гибкая девушка с длинными кудрявыми волосами в сбившемся головном платке стоит, запрокинув голову, и солнечные зайчики скользят по ее полуоткрытым губам.
 
 
 Москва, 2 апреля 2001г. AD

Легенда о Вечном Байкере (Арвен, рассказ)

2010-03-05T10:00:00Z

Aldarisvet: Новая страница: « Вам не доводилось слышать о Вечном Байкере? Странно. Но уж не видеть вы его не могли. Р…»

Вам не доводилось слышать о Вечном Байкере? Странно. Но уж не видеть вы его не могли. Разве что, наверное, при встрече не узнали. И неудивительно - на то он и Вечный, чтобы являться в разных обликах, да и свита у него немалая. А откуда он взялся на наши головы - я сейчас расскажу.
 "Однажды весною, в час небывало жаркого заката…". Стоп, это уже где-то было. Что поделать, классика бессмертна. Так вот, однажды весной в Москве появился некий демон… Кто сказал "Сатана"? Ничего не берусь утверждать, но чем бы наша столица так привлекла Мессира, чтобы он почтил ее своим вниманием дважды за столетие? Тут еще не забыли его прошлый визит, даже литературные свидетельства есть, и возвращение вряд ли прошло бы незамеченным. К тому же ни хромоты, ни разного цвета глаз, ни трости с пуделем у нового гостя столицы не замечали. Хотя, конечно, как знать… С другой стороны, Всетемнейший Князь известен как аристократ, неформалом он никогда не был. Так что вряд ли это он. Даже более того - точно не он.
 Впрочем, нельзя было назвать того, кто явился в Москву, и просто мелким бесом - скорее всего, в своей адской иерархии он занимал весьма видное место. А потому и поле деятельности получил достойное. В то время, как большинство коллег пугали по деревням набожных старушек, наш знакомый отправился в столицу - не давать жителям забывать, что он и пославшие его еще есть на свете. Но с первых же дней столкнулся с непредвиденными трудностями.
 Во-первых, его никто не боялся. Вообще никто. Уж на что, казалось бы, дети умеют чувствовать нечистую силу - но то и дело за его спиной слышался тоненький голосок: "Мама, это металлист, да?". Демона довели до того, что он засомневался в своей профессиональной пригодности и для очистки совести слетал в какой-то захолустный городок, до полусмерти напугав там всех жителей и даже местного беса, решившего, что начальство нагрянуло с проверкой. Вернувшись в столицу, разъяренный демон отбросил последние следы маскировки и расхаживал по городу в своем привычном облике - благо рогов и копыт, вопреки общепринятым представлениям, у него не было. Вообще с первого взгляда он походил на обычного человека - если бы не характерные огоньки в глазах и лицо, на котором человеческих эмоций не появлялось никогда. Словом, все как в песне: "бледное лицо и странный блеск застывших глаз"… Набожные старушки, действительно, крестились и отходили в сторонку, но не более того. С отчаяния наш знакомый, разговорившись с одной девушкой, честно представился, кто он и откуда, но результат получился обратный ожидаемому. Девушка бросилась ему на шею с возгласом: "Воланд! Я знала, что ты вернешься! Моя квартира всегда открыта для тебя!". Не желая принимать на себя заслуги Мессира, демон долго объяснял ей разницу между Князем и собой, что на теплые чувства девушки почти не повлияло. Во всяком случае, впоследствии он неоднократно заглядывал к ней на чай, дарил разные милые вещицы и обещал передать Мессиру привет, когда вернется. В конце концов, рассуждал он, сторонники всегда нужны. В поисках этих сторонников наш демон однажды забрел к каким-то сатанинствующим субъектам, но через час сбежал от них, как от ладана. Хотя от ладана в основном бегает недостойная внимания мелюзга - истинного демона прогнать далеко не так просто, разве что сам захочет уйти. Словом, бегство было воистину паническим, ибо весь этот час демону втолковывали, что истинной сущности Сатаны он не понимает и не улавливает. В тот день он понял, как никогда, что чувствовал Мессир, когда ему пытались объяснить, что его вообще не существует…
 Впрочем, не все было так плохо, и мало-помалу у демона даже появились друзья. Эта компания мрачноватых юношей, с головы до ног в черной коже, однажды повстречалась ему на улице, угостила пивом и завела на рок-концерт. Причем все прошли туда бесплатно - от безысходности демон решился даже на небольшое доброе дело, благо ребята ему понравились. Чем-то от их облика и любимой музыки веяло родным… Мало-помалу наш герой стал в этой компании совершенно своим - отзывался на имя Демон, много и охотно пил пиво, предпочитая темные сорта, и быстро учился играть на гитаре. Под мощные аккорды он выкрикивал: "Эй, почувствуй мощь колес и подними свой тост, тост за нас и этот ад!" - а тем временем у него рождалась одна идея…
 Больше всего демону отравляли жизнь - как в переносном, так и в буквальном смысле - московские автомобилисты. Они стабильно портили ему самые эффектные выходы, поскольку сквозь рев двигателей и чад выхлопов любые раскаты грома и серный запах (банально, конечно, зато вот уже много столетий действует безотказно) производили не больше впечатления, чем запущенная среди бела дня шутиха. Конечно, все те же старушки исправно ахали и падали в обморок, но это же любому барабашке под силу! Демон мечтал об ином - всеобщее смятение, ужас в одних сердцах, злоба в других, безысходное отчаяние в третьих… И этим мечтам не дают сбыться какие-то банальные московские пробки! И демон начал мстить.
 Надо заметить, что друзья давно прозвали его, помимо Демона, еще и Черным Всадником - в честь того самого, который "отслужит на горе черную мессу по тебе", и нельзя сказать, чтобы прозвище ему не нравилось. Более того, демон неоднократно задавался вопросом, где бы это они с Кипеловым могли раньше встретиться - за последнюю пару столетий он впервые выбрался в мир людей… Как бы то ни было, прозвище попало в точку - в управлении могучим стальным конем демон давно превзошел всех. Да и его друзья прославились среди московских байкеров бешеными скоростями своих машин и абсолютным бесстрашием. И однажды ночью Черный Всадник собрал свою свиту на пустыре и рассказал им свой план…
 С тех пор и мчится по улицам огромного города черный "Харлей", и в черное одет его безмолвный седок. Никто не может состязаться с ним в скорости, ни один милицейский патруль не остановит его. Черной молнией он проносится и исчезает, а владельцы самых мощных машин лишь с бессильной завистью смотрят ему вслед. Но чаще всего он появляется там, где сотни водителей часами томятся в безнадежной пробке. Там, где автомобилю не сдвинуться с места, его байк пролетает, словно по воздуху, и скрывается под всеобщие проклятия. Нет такой щели, в которую он не смог бы пройти, и горе тому, кто попробует встать у него на пути! Черный "Харлей" невредимым скроется из глаз, а разбитую машину не восстановит и самый искусный механик. Те же, кто при встрече осмеливался взглянуть в вечно полускрытое шлемом лицо, до конца дней своих чувствовали за плечом черную тень и слышали далекий рокот каждый раз, как садились за руль. Говорят, их дни были недолги…
 Демон ликовал. Он нашел свою стихию. Проклятия, угрозы, отчаяние звучали для него прекраснейшей музыкой, смешанной с воем дикого ветра и бешеным ревом мотора. Часто с ним ехала та самая девушка, ждущая Мессира - он твердо решил, что непременно возьмет ее с собой, когда придет время возвращаться, она достойна этого… Иногда позади него мчалась верная свита - как и он, опьяненная скоростью, презирающая правила и границы. И снова неслось над изумленной Москвой: "Я не состарюсь никогда, в крови огонь, а не вода, а не по нраву я кому-то - мне плевать! Колеса есть, и есть друзья, горячий ветер и гроза - пока не сдохнем, по дороге будем гнать!". И рев мотоциклов сливался с раскатами грома…
 Слышите? Мимо еле движущихся машин мчится черный "Харлей", скоро он будет совсем рядом. Интересно, это он сам или кто-то из его свиты? Мощный байк сияет хромированными деталями, седок с ног до головы в черной коже, лицо, как обычно, скрыто шлемом. Это он, сомнений быть не может - большинство его друзей шлемы презирает, а вот если он снимет свой - не завидую никому из нас. Так и есть, лавирует между машинами, словно на свободной трассе, и только проклятия несутся ему вслед. Плохо дело - если он здесь появился, на скорое избавление можно не надеяться. Он уже рядом - видите, как уверенно сжимает руль, словно слившись в одно целое со стальным конем? И даже шлем не скрывает холодной усмешки. Что это он ищет на багажнике? Легкое движение пальцев - и, на полной громкости: "Я рожден был ночью, в час молитвы волчьей, в темном логове зверей…". Чтобы, значит, все поняли, с кем имеют дело.
 Снова взревел мотор - и можно лишь с бессильной яростью смотреть вслед исчезающему черному "Харлею". Посмотрите внимательнее - вот вы и встретились с Вечным Байкером.
 
 30-09-2003 00:25

Роменион ч.2 (Арвен, повесть)

2010-03-05T09:57:17Z

Aldarisvet: Новая страница: « 1. Сквер у 1-го ГУМа. Практически никого, если не считать двух личностей на травке под…»

1.
 Сквер у 1-го ГУМа. Практически никого, если не считать двух личностей на травке под голубой елью. Один, в сером, почти сливается со стволом дерева и тенью под ним, зато васильковая рубашка второго видна чуть ли не от ГЗ. Тот, что в сером, - хорошо всем известный Роменион, Пришелец с Востока, непобедимый воин, скрывавшийся в лесах Подмосковья, убийца вождя нолдоров Карантира... а также поэт и певец, и сейчас у него в руках любимая гитара. Другой - Лаурэ, юный наследник Куруфина. Негромкий разговор:
 - Роменион, спой еще что-нибудь.
 - А ты? Я, между прочим, тоже иногда устаю.
 - Куда уж нам до мастеров...
 - Вот еще... У тебя выходит ничуть не хуже. Потом, ты все говорил про какую-то песню, которая тебе понравилась...
 - А еще бы! - серые глаза оживляются. - Это ты про "Песнь сыновей Феанора"? Можно сказать, про ближайших родственников! Я ее как раз вчера наконец выучил.
 - Интересно было бы послушать.
 - Ладно, если хочешь... Дай гитару. Как там начинается?..
 С первых аккордов кажется, что струны вряд ли выдержат. Лаурэ выпрямляется во весь рост и начинает: "И вот пришла великая пора...". То ли он так выучил текст, то ли от избытка эмоций, но его вечный картавый выговор начисто пропадает.
 
 - Игрушки Валар, в жизнь играли мы.
 Враг - будь он проклят! - оказался прав.
 Мы вырвались из золотой тюрьмы,
 Но за прозренье нам заплатит Враг!
 
 Вот вам и тихий первокурсник, призер олимпиад! Волосы цвета старого золота рассыпались по плечам, в высоком чистом голосе - звон металла. Юный нолдорский принц... Так, наверно, и выглядело начало похода:
 
 - Пусть кровь не остывает на клинках -
 Она всегда была богам по нраву.
 Пусть даже Эндорэ падет во прах -
 Все будет Илуватару во славу!
 
 И как будто на нем не обычные студенческие джинсы и рубашка, а бьющийся на ветру голубой плащ. А меч просто отложен в сторону во время короткой передышки между боями. Кажется, никакого Ромениона тут уже и нет, а есть - боевые товарищи. Сейчас песня закончится и - новое сражение... Последние слова Лаурэ отзываются эхом по скверу:
 - И вот тогда во славе и мощи своей
 Вернутся в Аман Нолдор!!!
 Финальный аккорд струны выдержали чудом. Пару секунд Лаурэ продолжал стоять, потом сел на траву и немного охрипшим голосом спросил:
 - Ну как тебе?
 Пауза.
 - Неплохо, Лаурэ. Да уж, все ваше семейство такое, насколько я с ним общался. А вот струны ты бы поберег, да и голос тоже.
 - Вечно ты все раскритикуешь! - голос чуть вздрогнул от обиды. - Как об этом можно спеть как-то еще?
 - Можно и по-другому. Есть еще одна песня. Про то же самое. Но чуть-чуть иначе...
 
 2.
 Рука даже не ложится, а как будто бессильно падает на струны, и Роменион тихо, глуховато начинает:
 
 - Ты славить его не проси меня -
 Днем от свечи вряд ли станет светлей.
 А что слава? Лишь ржа на имени.
 Слушай, что я скажу о моем короле...
 
 Усталый воин, вспоминающий о прошлом, и за спокойным голосом - горечь. Лаурэ лишь пожимает плечами, но постепенно слушает все внимательнее. За рассказом о самом Финголфине - рассказ о походе, о том,
 
 Как изорванный шелк наших гордых знамен
 Осенял спокойствие мертвых лиц,
 Как проклятья в устах застывали льдом,
 А в сердцах умирали слова молитв.
 
 Да, все оказалось не так победоносно. Песня Лаурэ пелась до похода, песня Ромениона - после него. Что вышло?
 
 - Мы утратили все, нам осталась лишь честь,
 Да слава бесполезных боев,
 Да пышных сказаний мишурная лесть,
 Да хвалебных песен цветное вранье.
 Мы все потеряли во славу богов,
 Нам стало наградой проклятье их, -
 
 произносит как будто с трудом, сквозь зубы, -
 
 Нам стали наградой потери да боль,
 Забвенье мертвых, изгнанье живых.
 
 По лицу Лаурэ видно, что он имеет некоторые возражения на такой заход, но Роменион не дает их высказать и продолжает как будто бы спокойно:
 
 - А когда он в последний бой уходил,
 Я понял, что он не вернется назад.
 Он сказал, что за все ответит один.
 Я не мог ему посмотреть в глаза.
 
 Эта горечь уже не скрывается за интонацией летописца, она должна выплеснуться - и выплескивается:
 
 - Пусть другой наврет про количество ран,
 Пусть другой наврет про каждый удар,
 Пусть наврет, что могуч, как скала, был Враг
 И что слаб перед ним был мой государь!
 Я скажу лишь одно - меня не было там,
 Я скажу - мне себя теперь не простить,
 Я скажу...
 
 Голос обрывается. Пауза. Потом Роменион заканчивает едва слышно, и в его словах - усталость, опустошенность:
 
 - Да что я могу сказать?
 Ты славить его меня не проси.
 
 Рука соскальзывает со струн. Опять долгое молчание, которое нарушает голос Лаурэ:
 - Роменион, я когда-нибудь научусь петь?..
 
 3.
 Похоже, опять требуется некоторое отступление. Ни о каком Лаурэ, наследнике Куруфина, при прошлых безобразиях не было и речи. Дело все в том, что он младше нас всех на год.
 Поступил он быстро и незаметно, как Роменион, а потом замаячил среди французов . Синяя одежда, волосы цвета старого золота, серые глаза, эльфийская надпись на фенечке - словом, нолдор, чего он и не скрывал. На третий же день учебы познакомился с нашей милой компанией. И началось...
 Прежде всего, Куруфин вдруг проникся к этому созданию нежнейшими отцовскими чувствами и объявил Лаурэ своим наследником. Все несколько удивились, поскольку раньше за нашим новым славным вождем не замечалось таких далеко идущих планов. Да и золотой цвет волос Лаурэ наводил на мысли, что он не совсем из той песочницы. Поползли слухи, что-де недаром прекрасная королева Нинквиэль была так дружна с Финродом... Слухи исходили в основном от дев-воительниц, но не от них одних: тот же Хайлэндер всегда обожал издеваться над кем ни попадя, а уж Моргот, скорее всего, первым все это и распустил. Взбешенный Куруфин заорал что-то насчет Цезаря и его жены, на Мандосе вызвал Моргота на поединок и благополучно вынес, после чего слухи прекратились (а заодно подтвердилось, из-за кого вышла эта заварушка). Сам Лаурэ в ответ на наезды становился в позу и заявлял, что внешность ни о чем не говорит, что не в таком уж он дальнем родстве с Финарфином, чтобы не походить на него, и вообще, у леди Арвен волосы русые, что не похоже ни на какой канон, а ее генеалогию никто проверять и не думает. Еще бы, меня Карантир наследницей не объявлял, да мне и не надо - так спокойнее.
 Еще наехать на Лаурэ попытался Хайлэндер. Дело в том, что Лаурэ с детства заметно картавит, что при изучении французского только к лучшему, но в русском только мешает. Во всяком случае, собственное имя он старается выговаривать чисто, но для этого вынужден говорить так: "Лау-рэ", со вторым ударением на последнем слоге. "Ми-фа-соль", - передразнил услышавший это Коннор. А зря. Юный принц отличался вспыльчивым характером, и дело кончилось вызовом на поединок. Наш непобедимый фехтовальщик, естественно, согласился, заранее предвкушая победу, поскольку до сих пор над ним одержал верх только Роменион, о чем уже шла речь в этой саге. Но на следующий день мы обнаружили ликующего Лаурэ и крайне подавленного Коннора. Из-за второго в своей жизни поражения бедняга Хайлэндер едва не заработал комплекс неполноценности и поэтому завалил нас перечислением всех своих удачных боев, чтобы убедить себя, что не все так плохо. Но он мгновенно успокоился, узнав, что Лаурэ фехтованию учил лично Роменион, очень привязавшийся к юному наследнику. "Этот-то - демон, с ним все ясно, так теперь он за принца взялся. Ну, будут два демона, учтем", - пробормотал он и больше с Лаурэ не ссорился. Против смертных Хайлэндеру равных нет и не будет, против эльфов - похоже, тоже, но вот с демонами, каковым Коннор считал Ромениона, лучше было не связываться. Роменион утверждал, что является существом вполне убиваемым, но ему давно не верили, помня прошлые похождения. Хотя прикончить все равно пытались.
 
 4.
 С одной-единственной поправкой на появление Лаурэ подмосковные леса были опять поставлены на уши. Осада Ангбанда и сопутствующие безобразия продолжались
 Не обошлось и без других перемен. Карантир, славный вождь нолдоров, погиб от злодейской руки Ромениона, и наше доблестное войско теперь возглавлял его младший брат Куруфин. На нас с Лином зла за прошлые хулиганства он не держал, так что можно было жить спокойно: ему - слагать баллады, мне - изводить пленку. Идиллия.
 Внезапно активизировался полузабытый в смертельной вражде Карантира и Ромениона Князь. Он решил, что дипломатические успехи его полководца (то есть коварный сговор с Куруфином) не должны пропадать даром, и заключил с нашим вождем союз. Окончательное подтверждение он получил, когда новые союзники поздно ночью были замечены в стоге сена хором распевающими "В зеленых роханских полях", причем оба отчаянно фальшивили, а Куруфин еще и путал куплеты. Получалось примерно так: "В зеленых роханских полях на берегу реки... стоп, тут не так!.. а как?.. сейчас про коня... а, вспомнил... гуляет вольно белый конь... тут вверх надо, давай еще раз... гуляет вольно белый конь, навек расставшись с седоком в чужих неведомых краях... здорово, а как дальше?.. не надо, вспомнил... в зеленых роханских полях склонились травы к родникам...". Но тут из палатки вылетел Моргот с возгласами: "Рохирримы недоделанные! У моих орков и то слуха больше! Я, может, и Вала, но тоже спать хочу! Нет, ну покажите мне этих хористов!..". Хористы поспешно зарылись в стог, и Моргот в темноте их не нашел.
 В войске Князя по поводу союза единого мнения не было. Роменион, ясное дело, не мог покинуть повелителя, к тому же он этот союз и начал. Хайлэндер свои политические пристрастия сформулировал так: "Где Роменион - там большая драка, где большая драка - там я, так что я с Роменионом". Где-то половина войска объявила, что им надоело быть не то темными, не то серыми, не то вообще бледно-желтыми в сиреневый цветочек, а побыть светлыми очень интересно, и с радостью согласилась дружить. Зато некий Рауко, существо неопределенной расы, как две капли воды похожее на безвременно и бесславно погибшего Карантира, учинил волнение в другой половине, и они, трижды выкрикнув: "Нолдоров - в Мандос, Моргота - за Грань!" - объявили, что ни на что не променяют свободу и независимость, и ушли, возглавляемые все тем же Рауко или, как его еще называли, экс-Карантиром (кем он по сути своей и являлся).
 А в целом все было по-прежнему, по лесам все так же бродили злобные орки, храбрые нолдоры и Лин, у которого с Куруфином упорно рифмовался графин, а связного текста под это не подбиралось. Безобразия и не думали кончаться.
 
 5.
 Эпохальных сражений так и не намечалось, хотя Моргот за вынужденное прошлогоднее бездействие оттягивался как мог. Результатом явилось увеличение количества мелких пакостей, устраиваемых нам. Веселая компания во главе с Рауко пока притихла, но и их Моргот сильно доставал. Его можно понять: кто же, как не княжеское войско, не давал ему развернуться? Потом, Моргот явно последовал примеру Ромениона, которого смена противником воплощения заботила крайне мало, и то, что Карантир теперь был с приставкой "экс", дела не меняло. А если учесть, что Князь на отступников очень обиделся, то неудивительно, что жизнь у Рауко со товарищи началась тяжелая.
 Роменион в основном был занят общением с Лаурэ. Откуда взялась их дружба - не мог понять никто, поскольку вначале они крупно поругались. Роменион всегда с удовольствием вспоминал свой бой с Куруфином, а Лаурэ за папу обиделся. Надо сказать, что, хотя юного принца любили все, характер у него был еще тот. Если Лаурэ был при мече (то есть большую часть времени), разговаривать с ним приходилось крайне осторожно. Да и по части проклятий на головы всех встречных и поперечных он не отставал от славных предков. На Рауко это создание однажды обозвалось (правда, заочно) "порождением капель пота Сигурда, пролитых им, пока он трясся от страха перед боем с драконом, и праха недощипанной вороны, умершей от смеха при виде такой картины". Вот и Роменион получил в свой адрес много чего в том же роде. Но вскоре они каким-то образом помирились, подружились на всю оставшуюся жизнь, и Роменион вдруг оказался наставником Лаурэ. Тут, естественно, опять начались разговоры в стиле, что от этого проклятого демона ничего хорошего не жди, вот теперь до наследника добрался, один Эру знает, что теперь будет, ну и так далее. Куруфин не реагировал. То ли не верил в то, что говорили о Роменионе, то ли просто не хотел с ним связываться. Так что пока Пришельцу с Востока жилось спокойно (разве что Рауко иногда пытался наехать, но пока еще не очень осмелел). Но быть слишком хорошим ему надоедало крайне скоро, и начинались всяческие развлечения: то Рауко поутру обнаружит изображение дракончика с ехидной мордой, то пара орков, отправившись на закате прогуляться в лес, бесследно испарится (тропа в Мандос никуда не делась, хотя теперь находилась в другом месте), в общем, "все шутят, и все шутят одинаково". Зато не скучно.
Хайлэндер тоже пока что маялся от безделья. Как-никак родная ему ситуация выглядит примерно так: чистое поле, посредине Коннор с двуручником, и вдруг из-за угла - вражеское войско. Это еще на что-то похоже. А почти каждодневные стычки с пятью-шестью орками - мелочь и суета, на которую герою размениваться незачем. Оттягивался Коннор на ни в чем не повинных туристах, не подозревающих, что тут происходит. Понятно, ему было далеко до спектакля, устроенного Роменионом и Князем, но многим туристам и его хватало. В общем понятно: сидишь, никого не трогаешь, песенки поешь, а тут вываливается личность ростом метр девяносто (и не одна, судя по шевелению кустов) и в коротких энергичных выражениях разъясняет, чьи здесь владения. Правда, одна компания прогоняться не захотела и сказала: "Ладно, успокойся, уйдем мы отсюда. А ты, воитель, с нами посидеть не хочешь? У нас весело...". Так что и тут Хайлэндер хорошо провел время. Словом, народ развлекался, как мог.
 
 6.
 Но увы, течение жизни переменчиво, и никакая развлекаловка не вечна. Вот и сейчас поступило известие, повергшее в траур весь светлый лагерь: от рук воинов Рауко пал наш менестрель Лин.
 Ему все и всегда советовали близко не подходить туда, где идет бой, потому что здесь у него никаких способностей не было. На расстоянии Лин был полезен как лучник, но мечом владеть почти не умел. В прошлом году Лин не брался за оружие, помня угрозы Ромениона, но сейчас у него опять разыгрался авантюризм. На его беду.
 Лин отправился исследовать окрестности и ждать творческих мыслей в гордом одиночестве, всецело полагаясь на свое положение менестреля. Собственно, гитара за его спиной всегда гарантировала ему безопасность. Но Лин плохо знал Рауко, которому это имя подходило как нельзя лучше. Будучи Карантиром, он еще как-то сдерживал свою темную натуру, но сейчас... Сейчас Рауко знать не желал никаких правил и законов (о великие Валар, где ваше справедливое возмездие?!), равно как и его сторонники. Двоих из них Лин и встретил. Защищался он отчаянно, но недолго. Лаурэ вмешался слишком поздно. Спасти Лина он уже не мог, но и из напавших на него не ушел ни один. А тень менестреля отправилась к Мандосу...
 Но каково же было наше удивление, когда буквально через пару часов Лин объявился опять, причем вполне живой. Мало того, он улыбнулся нам: "Привет, существа! Не ждали, что ли?". Тут уже выпали в осадок абсолютно все. Если он узнаёт нас - значит, это не новое воплощение. Каким образом так вышло?!
 Все рассказал сам Лин, когда несколько прошла первая волна восторга. Дрался он, естественно, геройски, и если бы не какой-то непонятный пень, совершенно не вовремя подвернувшийся ему под ноги, еще неизвестно, кто бы победил. Но, видно, великие Валар задались целью все-таки устроить Лину большую пакость и потому подсунули ему этот пень. Какое-то время скорбная тень менестреля еще бродила по окрестностям, сетуя на судьбу, но потом все же явилась к Намо.
 В Мандосе Лин какое-то время, входя в образ скорбной тени, продолжал сетовать на судьбу. Но вскоре туда же явились и его убийцы, и сочувствия Лин не встретил. Тогда он вспомнил, что на свете бывают не только скорбные тени, но и ангелы с лютнями. Это ему понравилось больше, к тому же гитара у него была с собой. Для начала Лин исполнил свою любимую: "Прощай, любовь моя, прощай, меня зовет Забытый Край". Прочие тени, скорбные и не очень, выслушали его вполне благосклонно. Лин решил, что быть тенью не так уж плохо, и спел "Любовь моя, Тинувиэль", которую знает чуть хуже. Намо несколько занервничал, вспомнив, что однажды в его царстве уже пытались устроить концерт... Лин тем временем еще набрался нахальства и завел: "Слава тому, кто бесстрашен в бою, пусть будет бой этот в жизни последним...". У этой песни он мотива не знает почти совсем, да еще и поет подчеркнуто противным голосом. И вот тут повелитель мертвых не выдержал. На втором куплете Лин был вышвырнут из Мандоса под вопль Намо: "Иди отсюда куда хочешь, можешь быть, кем был, можешь стать кем угодно, только чтоб я тебя здесь не видел!". Тем самым наш менестрель фактически получил подтверждение своего бессмертия. Лин отошел на некоторое расстояние и все-таки допел песню. На словах "Боже, пошли ему легкую смерть! Слава тому, кто осмелился петь!" - уже пришлось спасаться бегством, поскольку скорбные тени и сам Намо уже начали кидаться разными предметами.
 - Вот так песня оказалась сильнее смерти! - с пафосом закончил Лин.
 - Это как петь, - усмехнулся Роменион. - Ты бы им еще "Мериадока" спел. Тоже, знаешь ли, неплохо звучит.
 Отвечать наш воскресший менестрель счел ниже своего достоинства.
 
 7.
 Тропа в Мандос. Никого, если не считать нас с Лином. Бояться нечего - для нас эта тропа своего названия не оправдывает. Лин, похоже, занят сочинением баллады о собственной героической гибели, а я вспоминаю, какой все-таки четвертый куплет в "Битве с Сауроном". Все при деле.
 Через тропинку перелетает какой-то предмет, отскакивает от дерева, потом от висящей за спиной Лина гитары и все-таки попадает тому по затылку, заставив менестреля прервать патетический заход и помянуть недобрым словом все вспомнившиеся высшие силы. Хотя есть у меня впечатление, что тут действует далеко не высшая и хорошо всем знакомая сила... Я нагибаюсь за предметом (оказавшимся банальной еловой шишкой) и наугад запускаю туда, где на одном из деревьев как-то подозрительно шевелятся ветки. Шишка исчезает. Потом слышится голос:
 - Поймал. Немного косо, но в общем ничего.
 - Он еще издевается!.. Роменион, теперь понятно, что это ты, и нечего притворяться белкой. Не похож. Может быть, вылезешь?
 - А мне и тут хорошо.
 - Ты чего там вообще делаешь?
 - Сижу, отдыхаю.
 - На дереве? Нашел место...
 - А что? Очень, кстати сказать, удобное дерево, хоть спи, хоть засаду устраивай. Кому завидно - может присоединиться.
 - Еще не хватало! Слезай, говорят!
 - Не хочу. Я вредный.
 - Это я уже заметила.
 - Что делать, квэнта такая. Все равно не слезу.
 - Так... Ну держись. Тут, конечно, личность, которой этого бы лучше не слышать, но ты меня достал...
 - Шантаж!!! - послышалось откуда-то из листьев, и Роменион материализовался посередине тропинки. Вид у него был взъерошенный. - Леди Арвен, иногда я задаю себе вопрос, зачем в тот памятный день я назвал вам свое имя.
 - А я гораздо чаще задаю себе вопрос, зачем в другой памятный день ты свалился на нашу голову.
 - Кара Валар, не иначе.
 - Пришельцем с Востока эльфами названный, беды бессчетные всем нам принесший... - внезапно ожил Лин.
 - Факт, - кивнул Роменион. - У Рауко тоже завелся придворный менестрель - успокойся, с тобой ему не сравниться - и он про меня еще не то говорит. Причем это тоже правда.
 - Что неудивительно. Так вот, зачем ты мне назвал свое имя - это на твоей совести, а вот у меня к тебе один вопрос: ты кого там дожидался?
 - Могу сказать, что вас, но вы мне не поверите.
 - Не поверю.
 - А мне никогда не верят. И какой тогда смысл вообще отвечать?
 - Ну, тут, конечно, всякие непосвященные...
 - Дважды шантаж! Это уже злоупотребление моим единственным проколом. Что делать, уступаю. Я действительно там отдыхал, но не просто так, а совмещая приятное с полезным.
 - То есть?
 - Рауко в последнее время очень заинтересовался этой местностью, и сюда периодически наведываются его доблестные воины. Собираюсь устроить небольшую гадость.
 - Короче говоря, ты занят своей обычной деятельностью. Не будем мешать.
 И через некоторое время малопонятный возглас сообщил всем трем лагерям, что гадость удалась. Из лагеря Рауко весь вечер слышались страшные проклятия.
 
 8.
 Вечер. Сражаться в такое время уже не полагалось, так что оставалось песни петь. Чем мы и были заняты.
 Несколько поодаль у Рауко народ затянул "Средь серых скал", причем две гитары никак не могли состыковаться друг с другом и с пением. У нас Лин с головой ушел в импровизации, совершенно в них завяз и вскоре умолк. Роменион что-то негромко напевал, и мы не без труда разобрали: "Услышьте, услышьте, забытые боги, того, кто танцует в пылающем круге...". Звучало жутковато, и ко второму куплету Хайлэндер не выдержал:
 - Вот еще шаман на нашу голову! Роменион, ты ничего получше не мог найти? Может, нашу любимую? - на последней фразе он уже конфисковал гитару у Лина, который от удивления даже не успел запротестовать.
 - Так, стоп, это ты про которую?
 - Ну как же, нашу боевую. Достал меня этот Рауко, пусть знает...
 - Начинай.
 - Я кровью руны нарисую на щеках...
 - Я выйду в степь под серебристою луною... - тут же подключился Роменион, а за ним - и остальной коллектив, кроме, естественно, Лина, который тут же принял позу типа "фи, варвары". Что-что, а выпендриваться после воскресения он стал еще больше.
 На словах "Внемли, луна, услышь, о праотец волков!.." со стороны Рауко донеслось злобное "массаракш", которое, впрочем, напрочь заглушила следующая же строка. "Услышал," - усмехнулся Лин, которому уже немного надоело выпендриваться.
 - И в небеса клинком вонзится волчий вой...
 Отозвалась пара разбуженных собак. Непохоже, но при желании сойдет.
 - Как сгусток ночи, предо мной
 Мой кровный брат, мой лунноглазый волк предстанет.
 Тут перед нами действительно предстало нечто. Оно возникло за спиной у Ромениона, тут же прервавшего игру, и при ближайшем рассмотрении оказалось сонным, но довольно разозленным туристом. Волка оно напоминало разве что взъерошенностью, горящими глазами и скрежетом зубов. В абсолютно непечатном виде турист выразил свою крайнюю неудовлетворенность нашим концертом и горячее желание спать в спокойной обстановке. Роменион, не отвечая, запустил через плечо какой-то круглый предмет. Послышалось чертыхание и звук падения тела. Хайлэндер отделился от коллектива и, наклонившись над туристом, стал тихо, но энергично что-то объяснять. Тот как будто отвечал, но мы уловили только: "А я что? А я ничего... А может, не надо?..". Потом шуршание листьев сообщило нам, что гость решил удалиться, а в следующую секунду в лесу всполошились все вороны от возгласа "Смерть чужеземцам!".
 - Никакого в тебе, Коннор, гуманизма, - заметила Эланор.
 - Сами хороши. И горе тем, кто перейдет дорогу мне!..
 - И горе тем, кто волчьей полночью нас встретит...
 Словом, концерт продолжался. Последний куплет явно перебудил все живые существа в радиусе километра, но больше с претензиями не являлся никто.
 - Роменион, - поинтересовалась я, - если не секрет, ты чем в него кинул?
 - Всего лишь фрисби, - усмехнулся тот. Да уж, ничего такого, что можно кинуть, Ромениону в руки лучше не давать, а то тут будет... Главное, фрисби-то он зачем сюда притащил? Специально от туристов отстреливаться? Разве что...
 Туриста, во всяком случае, мы больше не видели.
 
 9.
 А вскоре после истории с туристом у нас появился новый член команды.
 Как было известно всем, Роменион обожал кошек. На этой почве он ухитрился чуть ли не подружиться с Блиновым, за что был в очередной раз обвинен в колдовстве. Действительно, если во всей округе была хоть одна кошка - очень скоро можно было наблюдать идиллическую сцену ее общения с Роменионом. Взять хоть его прошлогоднюю рыжую подругу, которая ходила за ним хвостом и во всех боях очень за него переживала. А уж вид кошки, у которой какие-то неприятности, Роменион вообще не мог вынести. Что и подтвердилось.
 Весь светлый лагерь однажды утром всполошился из-за непрекращающегося мява откуда-то сверху. Обнаружилось, что источником жутких воплей был крошечный черный котенок, залезший на дерево и не знающий, как слезть обратно. На все наши "кис-кис-кис" он не реагировал и только вцеплялся в ветку, не переставая тоскливо вопить. Сила голоса у него, надо сказать, совершенно не соответствовала размерам, и у всех уже уши закладывало. Но тут пришел Роменион.
 - Ой, киса... - расплылся он в улыбке и тут же накинулся на нас: - А вы чего стоите? Нет чтобы снять! Слышите, как мяучит?
 Слышали мы лучше некуда... Вся проблема была в том, что ветки дерева, где сидел котенок, с виду могли выдержать максимум еще одного такого же. Но было поздно. В Роменионе проснулась любовь к животным.
 - Я за ним полезу, - объявил он.
 - А не навернешься? - поинтересовался Коннор, скептически оглядывая дерево.
 - Не будет вам такой радости.
 Ветки прогибались довольно угрожающе, но Роменион тем не менее добрался до продолжающего голосить котенка. Девы-воительницы зааплодировали.
 - Хорошая киса... Не бойся, иди сюда. Ну не бойся же... Киса, киса...
 Котенок благодарно мяукнул и вцепился всеми когтями в рукав ветровки Ромениона.
 - А я и говорю, демон, ему и животные подчиняются, - буркнул Хайлэндер.
 Но тут произошел некоторый облом. В самом буквальном смысле. Роменион лазал по деревьям не хуже любой кошки, но вот весил он все-таки значительно больше, и ветка не выдержала. Раздался хруст, и Роменион, кое-как уцепившись за оставшийся сучок, мрачно сказал:
 - Ну что, придется прыгать. Эх!..
 И действительно спрыгнул, причем ухитрился приземлиться на ноги, продолжая прижимать к груди котенка. Тот от удивления даже замолчал. Под всеобщее "Уау!" Роменион продемонстрировал цель всех акробатических этюдов, вполне умещавшуюся на ладони. "Какая прелесть," - сообщили девы-воительницы, а остальной народ спросил:
 - И из-за такого вот стоит себе шею сворачивать?
 Роменион не удостоил их ответа. Котенка он предъявил Князю, который торжественно присвоил найденному имя Альпинист и объявил его собственностью Ромениона. Котенок не возражал и потому от Ромениона с того момента не отходил. На деревья он больше не залезал, зато пару раз вечерком подошел к лагерю Рауко и поднял там мяв, а это он умел... Естественно, в сумерках найти черного котенка было невозможно, поэтому такие мелкие пакости Альпинисту сходили с лап, зато у нас они всячески поощрялись. Роменион клялся всеми богами и прочими высшими существами, что котенка не науськивал, но ему, как всегда, не верили - вряд ли Альпинист раньше знал нашу компанию, а теперь он поднимал мяв при одном имени Рауко, что очень мешало всяческим беседам государственной важности.
 
 10.
 Неподалеку от тропы в Мандос примостилась милая компания, состоящая из Ромениона с Альпинистом, Лаурэ, Хайлэндера, Лина и меня. Я тут, в общем-то, просто рядом случилась в ожидании чего-нибудь интересного с точки зрения фотографии. Альпинист был всецело поглощен умыванием, самым энергичным образом предсказывая всяческих гостей. Нам, правда, и так было хорошо, кого нам тут еще надо... Роменион какое-то время понаблюдал за котенком, а потом сказал:
 - Значит так, существа. Если сюда кто пожалует - а у меня чувство, что Альпинист все правильно предсказывает - вы не вмешивайтесь. Явится какая-нибудь гадость со мной объясняться - сам справлюсь, - народ посмотрел скептически, поскольку меча у Ромениона вроде как не было. - А вы все - и ты, Коннор, тоже - сидите себе в ближайшем кусте. Только лучше не в малине.
 - Ты чего? - не понял Лаурэ. - Завозникал кто-то, что ли?
 - Да нет, я так, на всякий случай.
 И Роменион полез в сумку за бутылкой из-под "Святого Источника", теперь содержащей что-то малопонятное. За эту субстанцию Ромениона уже многократно обзывали отравителем, но он это что-то очень любил, а объяснять, что это такое, отказывался. Я однажды рискнула попробовать - смахивает на зеленый чай или на что-то травяное, вполне вкусно. Мало того, это нечто однажды помогло вылечить от простуды одного из Роменионовых коллег. В общем, загадочная вещь. Правда, после фрисби уже никто не удивлялся, что еще может появиться из этой сумки.
 Лин и Лаурэ тихо препирались, у кого лучше песни - у Ниенны или Иллет. Лин стоял за первую, Лаурэ - за вторую, как и Роменион. Вообще Лин всегда лучшим менестрелем считал самого себя, но уж если счел достойным этого гордого звания кого-то еще - стоять будет насмерть. Спор этот шел уже давно и пока без перевеса в ту или иную сторону, поскольку в конце концов либо Лаурэ тихо говорил: "Ох, зря мой дядя Карантир тебя не устранил", - либо Лин принимал эффектную позу и объявлял: "Да что вам, маньякам, понять в высоком искусстве!". Да и за Ниенну он стоял скорее в пику Лаурэ - песни Иллет наш менестрель тоже уважал, хотя на варварские реагировал крайне презрительно. Потом, чьи песни помогли ему обрести бессмертие?..
 Хайлэндер тоже был при деле - свистнутым у Ромениона складным ножом придавал куску сосновой коры вид силуэта медведя, вставшего на задние лапы. Медведей Коннор резко зауважал после того, как прочел "Беовульфа". Пришел в полнейший восторг, цитировал направо и налево и на экзамене, вытащив именно этот билет, так сразил Пискунову , вообще варваров не любящую, что даже не отвечал на второй вопрос, которого как раз не знал. Мало того, Коннор в какой-то момент задумался о смене квэнты, но думал недолго. Во-первых, рукопашный бой он всегда не слишком уважал, а во-вторых, Роменион сказал: "А я тогда буду драконом". Хайлэндер вспомнил сюжет и решил, что лучше все-таки оставаться бессмертным, особенно когда постоянно общаешься с демонами. Но книгу он на этой почве не разлюбил, так что и сейчас "Беовульф" лежал рядом. Хорошая книга, толстая, поскольку в том же томе еще "Старшая Эдда" и "Песнь о Нибелунгах". Это Коннор тоже читал, но без такого восторга, хотя "кровавый орел" его сильно впечатлил. Хлебом не корми, дай всякого садизма набраться.
 Короче говоря, пока что царила полная тишина и спокойствие. Но недолго.
 
 11.
 Лин и Лаурэ продолжали спорить:
 - А Иллет, к твоему сведению, с рифмами сильно не в ладах.
 - Неточная рифма - главная тенденция поэзии!
 - Главная тенденция эстетов, которых не хватает на нормальную богатую рифму.
 - Да ты сам иногда такое рифмуешь...
 - Попрошу без личностей - это первое. А второе - ты за всю жизнь полторы песни написал.
 - Я воин, а не менестрель. Я не обязан!
 - А раз не обязан, не разводи критику. Потом, а как же разностороннее воспитание юного наследника?
 - А в малину?
 - Это не аргумент. Так вот, я говорил...
 Продолжить заход Лину уже не дали. Зашуршали кусты, и все ясно услышали голос Рауко: "Вот он!". Коннор рванулся с места, но Роменион жестом приказал ему оставаться, где был. Нет, донарывается наш Пришелец с Востока... Он принял еще более небрежную позу (если это вообще возможно) и сонным голосом сказал:
 - Ну да, я здесь. А это кто?.. Опять вы? Ну надо же... И что у вас за талант сваливаться совершенно не вовремя?
 - Демон проклятый! - прошипел Рауко. Теперь было видно, что с ним еще четверо. Да еще вон тот куст малины по-прежнему шевелится...
 - Во-первых, от Рауко слышу, - отозвался Роменион, по-кошачьи потягиваясь. - А во-вторых, второй год всем твержу, что я простой смертный.
 - Это ты-то? Да будь на твоем счету впятеро меньше всякого колдовства, я бы и тогда не поверил.
 - Ну что это за жизнь? Никто мне не верит, - Роменион встал, придерживая ветровку на груди. - У вас, я так понял, ко мне дело?
 - Никаких у нас к тебе дел нет, демон ты Морготов. Дело у нас только к Мандосу. Известить его о скором прибытии твоего духа! - Рауко схватился за меч.
 - Так вот оно что... - улыбнулся Роменион.
 - Чего он ждет? - прошептал Коннор. - Да я этого Рауко...
 - Спокойно, - ответил Лаурэ. - Роменион знает, что делает. Если он сказал не вмешиваться, значит, не надо.
 - Так вот оно что, - повторил Роменион, не переставая улыбаться. - Так бы сразу и сказали.
 - И никакие фокусы тебе уже не помогут! Чему ты так рад? Жить надоело?
 - Ну что ты так нервничаешь, Рауко? Хотя нет... какой ты Рауко? - Роменион прищурился, вглядываясь в лицо своего противника. - Да, я узнал тебя, Карантир. Когда-то я говорил тебе, что и после смерти найду тебя... а теперь ты сам меня нашел. И ты... и твоя гвардия. Ну что ж, я знал, что когда-то так и будет... спокойнее, - жестом остановил он снова схватившегося за меч Рауко. - Что же так переживать? Я один и, как видите, безоружен, так что вы меня, естественно, прикончите. Меня это нисколько не удивляет. Пожалуй... да, пожалуй, осмелюсь сказать, что мне все равно. Я отправил к Мандосу столько народу, что просто ради справедливости кто-то должен отправить туда меня самого. Повторяю, мне все равно. Даже интересно лично посмотреть на того, кого я так завалил работой. Только знаете что?
 Рауко подозрительно взглянул на Ромениона.
 - Не надейтесь, что это будет так скоро! - выкрикнул тот, на одном движении сбрасывая ветровку и выхватывая меч, до сих пор спрятанный под ней так, что с полуметра ничего не было заметно. Воины Рауко попятились, но очень скоро опять осмелели, и началось...
 
 12.
 Следуя приказу, мы пока что тихо сидели в ближайшем кусте и наблюдали за всевозможными чудесами фехтования.
 - Бой впятером на одного стал поединком для него... - вдруг совершенно не в лист прорезался голос у Лина (забывшего свою нелюбовь к Иллет), но Лаурэ крепким дружеским рукопожатием мгновенно утихомирил менестреля.
 На самом деле лично Рауко в бою участвовал мало и только периодически разражался возгласами типа "Да прикончите же этого демона!", на что Роменион только улыбался. Вот уже один из его противников не отреагировал на выпад, и Роменион сообщил:
 - Не хотелось бы тебя огорчать, но ты убит.
 - Всем вам в Мандосе место, а тебе - первому! - опять прорвало Рауко.
 - Только после вас, сэр, - галантно поклонился Роменион. Пока все складывалось явно в его пользу, но...
 - Светлых - в Мандос, Моргота - за Грань! - несколько изменил свой вечный лозунг Рауко, и из ближайшего куста малины вылезло еще пятеро его верных воинов.
 - Не самый удачный ход, - сообщил Роменион. - Во-первых, свинство, а во-вторых, вас тут для этой тропинки многовато. Только друг другу мешаете.
 Ответом было тихое, но яростное шипение.
 - И вообще, принц Карантир, что же вы стоите в стороне? Нет чтобы собственным примером... ну вот, это уже лучше, - улыбнулся он, увернувшись от удара.
 И тут бесстрашный Хайлэндер не выдержал.
 - Не могу больше смотреть на такое свинство! Эй, Роменион, я с тобой! - крикнул он, взвиваясь на ноги. - За Белерианд и свободную Шотландию!
 От такого оригинального захода Рауко несколько выпал, за что едва не поплатился. В последний момент какой-то гвардеец заслонил повелителя собой и благополучно отправился к Мандосу, проклиная всех и вся, под Коннорово "Бей нечистую силу!". Уже восемь против двоих, явный прогресс.
 - Роменион - мой наставник, за непослушание он мне голову оторвет, - прошептал нам с Лином Лаурэ. - Но Коннор прав, не могу смотреть на эти безобразия. Айя эленион анкалима! - зазвенел его голос. И первый же обернувшийся дорого заплатил за невнимательность...
 - А у меня, между прочим, лук с собой, - вспомнил Лин. - Леди Арвен, не могли бы вы подвинуться? - он чуть приподнялся, опираясь на пень, и метким выстрелом свел число нападавших к шести.
 - Лин, не лезь! - обиделся Хайлэндер. - Шесть на троих - это даже неинтересно... ой, нет, уже пять. Совсем делать нечего.
 Рауко буквально исходил жуткими проклятиями, какие и не снились всему Дому Феанора, вместе взятому, но проку от них было мало - перед тремя непобедимыми воинами его гвардия таяла буквально на глазах. Очень скоро экс-Карантир обнаружил, что остался один против Ромениона - Лаурэ и Коннор почтительно отошли.
 - Забыл, безрассудный, о скорбной участи воинов тех, что выходили с Роменионом на поединок... - снова ожил Лин. Да уж, история повторяется. Несколько минут активного скакания через бревна и прятанья за стволы - а потом Рауко действительно разделил эту скорбную участь.
 - Достал ты меня, Карантир, - устало вздохнул Роменион. - Нельзя же быть таким настойчивым.
 Он взглянул куда-то вверх и сообщил с обычной усмешкой:
 - Прости, Намо, но сегодня ты меня вряд ли дождешься. Видимо, судьба нам с тобой общаться исключительно на расстоянии. Впрочем, скучать тебе сегодня тоже не придется, вот этот десяток - твой. Не буду брать себе чужие заслуги, это работа также Коннора Хайлэндера и Лаурэ, сына Куруфина, если тебя это интересует. А я на твои чертоги полюбуюсь в другой раз.
 Потом он обернулся к нам:
 - Ну что, мы это сделали! И да прольется кровь врага...
 - И да прольется кровь врага, и да восславится вовеки волчье имя!!! - тут даже Лин не смог промолчать.
 
 13.
 У светлых царило всеобщее ликование. Роменион был объявлен величайшим героем нашего и ненашего времени, и только что не образовался конкурс эскизов памятника. Сам наш непобедимый герой сказал только одно:
 - Моргот знает что творится. Ты, можно сказать, стараешься, устраиваешь все возможные и невозможные пакости, а в итоге оказываешься вполне хорошим. И куда пошли все труды?!
 Но его не слушали. Попал в герои - не возникай.
 Мало того, недобитые остатки мятежников, ушедших с Рауко, потеряв предводителя, явились к Князю с просьбой о мире. Тот великодушно простил эту компанию, что вызвало новую волну всеобщего ликования.
 И много славного еще совершилось в то памятное лето, и много побед одержали храбрые нолдоры и воины Князя над злобными орками, и много подвигов свершили Роменион, Пришелец с Востока, Лаурэ, сын Куруфина, и Коннор Хайлэндер, да и остальные тоже, но о том уже не будет речи в этой саге. Рассказу же моему теперь конец.
 
 29.07.99. 19-30.

Роменион ч.1 (Арвен, повесть)

2010-03-05T09:46:06Z

Aldarisvet: Новая страница: « 1. Уже к середине баллады небольшая аудитория поняла, что с Лином в очередной раз сл…»

1.
 Уже к середине баллады небольшая аудитория поняла, что с Лином в очередной раз случилось то, что сам он называет "наехало". С ним такое бывает во время импровизаций, которыми наш Лин известен на весь 1-й ГУМ и не только. К стихосложению в такие моменты придраться фактически невозможно, вообще получается очень красиво, но, к сожалению, от темы Лина уносит в голубые дали. Вот и сейчас: начал он вроде бы про странствующего рыцаря, все приготовились к описанию героических похождений, но тут появилась какая-то колдунья. Что она там делала - непонятно, может, просто для ритма понадобилась. Ну ладно, пусть будет колдунья, чем она других хуже? Потом выяснилось, что обитает она, как полагается, в лесу, где все невероятно красиво и чудесно, но - "лишь вступишь ты, смертный, в волшебный тот лес - для этого мира навек ты исчез"... И тут Лина понесло непонятно куда. В этом своем лесу он застрял накрепко, и вытащить его оттуда не было никакой возможности. И это при том, что к смертным Лин себя как раз не причисляет, он у нас из лайквэнди. Эланор сделала слабую попытку вернуть нашего менестреля обратно к сюжету, тихонько просуфлировав: "Эй, а рыцаря ты куда дел?". Лин не отреагировал и завел пассаж про очередные волшебные явления. Нет, я ничего не имею против его песен вообще и волшебства в них в частности, но только пока Лин хоть смутно помнит, о чем вообще произведение. Правда, если Лина не трогать, он иногда и сам в конце концов вспомнит сюжет, но это происходит не всегда. Сейчас он понял, что залез куда-то не туда, и баллада скисла. Так мы и не узнали, что было дальше с рыцарем и при чем тут колдунья и тем более этот его любимый лес. Не убирая руку со струн на случай новых идей, Лин оглядел немногочисленных слушателей. Судя по всему, результат его мало обрадовал.
 Продолжали слушать, пожалуй, только мы с Эланор и остальные наши девушки-толкинистки, на парте даже маячил чей-то одинокий диктофон. Остальные (в количестве трех) уже даже и вида не делали. Карантир и Князь, забыв про давнюю смертельную вражду, играли в "точки", шепотом переговариваясь: "Атари"!" - "Сам ты "атари", за своей позицией следи!" - "А сейчас?" - "Караул, бьют! И правда "атари", ну ничего себе!" - "Боишься поражения - проиграешь, Карантир!" - "Тьфу на тебя!". Что-то принц Карантир явно проигрывает. Ну что ж, войну с Князем он тоже проиграл, правда, лично Князь в этом участвовал довольно мало. Что же касается Хайлэндера, то вокруг него с равным успехом могло происходить все что угодно, от концерта Лина до стрельбы по консервным банкам. Бесстрашный Коннор, несравненный воитель-одиночка, утомленный общением с Блиновым (что понятно, такое не доконает разве что бессмертного! Все-таки я продолжаю отстаивать свою гипотезу о следовательском прошлом Александра Викторовича и о том, что работу ему пришлось менять из-за чрезмерного садизма) и трехминутным сражением с не желавшей закрываться дверью аудитории, мирно спал за партой, и на лице его отражалось такое спокойствие и удовлетворение, какого обычно мы никогда не видели. Лин вздохнул, взял аккорд и быстро провел рукой по струнам. Раздался противный взвизг. Мы с Эланор зажали уши, остальные не отреагировали.
 - Ладно, - повысив голос, сказал Лин. Карантир и Князь оторвались от игры, Коннор не проснулся. - Я чувствую, мои импровизации уже всех утомили, потом, вы явно не за тем задержались. У меня есть тут одна вещь, которую я написал заранее. Она повествует о том, как жизнь в крепости принца Карантира - да-да, твоей - однажды была надолго омрачена появлением загадочного Пришельца с Востока...
 Из угла раздался смешок, и кто-то негромко проговорил:
 - Интересно будет послушать, Лин. Мне кажется, что какие-то твои прикидки я слышал, но не знаю, то ли это было...
 Ничего особенного, но эффект был потрясающий. Девушек разобрал нервный смех. Князь довольно улыбнулся. Карантир выдал длинное эльфийское проклятие. Хайлэндер проснулся, нашаривая отсутствующий меч - это у него уже рефлекс на любое неожиданное происшествие. Даже Лин, славящийся своей невозмутимостью, и то чуть гитару не уронил. И было отчего - говоривший и был тот самый Пришелец с Востока, он же Роменион.
 Как он просочился?! Главное, заметили мы его только сейчас. Дверь была закрыта, причем она скрипит, и войти незамеченным довольно проблематично. Ну ладно, Коннор спал, но остальные-то нет! Тем не менее Роменион был здесь. Темно-серый свитер, полувосточная физиономия. Явно доволен произведенным эффектом. Спрашивается, чего ради мы с такой конспирацией договаривались о встрече? Чего ради Хайлэндер доблестно сражался с дверью, пытаясь ее закрыть? Ему предлагали просто самому встать и подпереть ее - тогда бы точно никто не вошел. Коннор гордо отказался и довел дело до победного конца. Все это было исключительно ради того, чтобы послушать очередное произведение Лина без Ромениона, так как оно обещало быть не слишком лестным в его адрес. Ну все-таки, как он нас нашел?..
 - Уметь надо, - усмехнулся Роменион. Да уж, куда уж нам...
 
 2.
 Теперь я возвращаюсь назад, чтобы кое-что рассказать о нашей веселой компании. Собственно, основные физиономии здесь уже обозначились.
 Вышли мы все из народа... с филфака, то есть. Только отделения разные. Роменион, Карантир, Князь и Хайлэндер - романо-германцы, как и часть девушек, в том числе и я. Лин - классик, что заметно - периодически начинает изъясняться гекзаметром, чуть ли не конспекты им пишет. Остальная часть девушек - русистки и славянки.
 Лин, как уже было сказано, - менестрель из лайквэнди. На самом деле его зовут как-то сложнее, но никто не стал пытаться запомнить, а просто сократили его до Лина, каковым он и пребывает. Имя дает повод коллегам-классикам проводить иронические аналогии с одним древнегреческим певцом, довольно плохо кончившим, но Лин их не слушает. Он мастер по части импровизаций. Впрочем, если он что-нибудь сочиняет заранее, то получается даже лучше, поскольку тогда он хоть тему помнит. Против чужих песен в его исполнении тоже никто не возражает, кое-кто даже с диктофоном за ним ходит, хотя Лин скромничает и убеждает не переводить пленку. На самом деле, конечно, доволен своей популярностью, как я не знаю кто. На той игре, о которой пойдет речь (организованной объединенными силами 1-го ГУМ'а), он считался придворным менестрелем Карантира, но отношения у них были и есть из серии "О славься, славься, государь, таран тебя по лбу ударь!". Лин поведал мне как-то по секрету, что при каждой просьбе Карантира спеть у него возникает сильное желание вместо очередной баллады выдать какую-нибудь гадость про Карантира и удрать. Очень быстро. По моему адресу у него таких желаний не возникало, так что мы довольно быстро подружились. Он вообще симпатичная личность, с несравненным талантом постоянно влезать в истории, а потом все это переделывать в песню.
 О Карантире довольно ясно говорит его имя. Можно лишь добавить, что характером он как нельзя лучше соответствует своей квэнте. По игре я вроде бы с какого-то боку нахожусь с ним в родстве, но все равно особо теплых чувств не испытываю. И в "точки" играть он не умеет.
 Князь - личность довольно загадочная. Прежде всего не примыкает ни к светлым, ни к темным, этакая третья сила. Собственно, из-за его явления у нас вся игра полетела невесть куда. Свое имя он нам как-то назвал, но такое навороченное, что он так и остался просто Князем. Известно, что Роменион называет его повелителем, что внушает к Князю некоторое уважение (как к тому третьему попугаю в анекдоте). А еще известна любовь Князя к испанской поэзии.
 "Цивильное" имя Коннора - просто-напросто Коля. В Коннора его переделали товарищи-германцы после поступления. Утверждают, что похож. Ну не знаю, если обоих запереть в темной комнате, где дым стоит коромыслом - тогда будет похож. Но имя к Коннору прилипло, равно как и прозвище Хайлэндер. К толкинизму он имеет довольно мало отношения, но к игре все равно прибился. В какой квэнте мечом махать - ему разницы мало. Сначала подался к темным, потом не понравилось, перекинулся к Князю, где и осел.
 Наименее значимые личности во всей компании - мы, коллектив девушек-толкинисток. Мы здесь - этакий хор из еврипидовской трагедии, смотрим на происходящее действие и изредка вставляем свое словечко, которое никоим образом на сюжет повлиять не может. Так, комментарий происходящего, лирическое отступление. Ну, кое-кто иногда претендует на роль девы-воительницы, что вызывает ехидные комментарии наших героев. А так - "не шалим, никого не трогаем", вот только примусы починять не умеем.
 Но главный герой всей этой истории, ради которого, собственно, все сие и пишется - Роменион, загадочный Пришелец с Востока.
 
 3.
 Вот тут придется сделать некоторую паузу. Дело в том, что всем нам абсолютно непонятно, кто такой Роменион.
 Достоверно известно только одно: ему недавно исполнилось восемнадцать, в данный момент живет он в Москве, учится в испанской группе вместе с Князем. На экзаменах его как-то никто не замечал, а потом он вдруг обнаружился здесь. И началось...
 Квэнт у него штук двадцать, и есть большая вероятность, что на очередной вопрос "Да откуда ты такой взялся?" услышишь что-нибудь новое. Получается примерно вот что.
 Мы называем его Роменионом, но на самом деле его зовут не так. Его подлинное имя знают только двое: Князь и я, но я обещала не называть его - только оно дает над ним власть. Он утверждает, что всего-навсего простой смертный, но ему мало кто верит: взять хотя бы все эти фокусы с именем. Явно тут какие-то магические штучки. Роменион вроде бы на стороне Князя, но во всем этом веселье четко гнул свою линию (мало нам невесть откуда взявшегося Князя, чтобы еще и он тут самодеятельность разводил!). Он называет Князя повелителем, но в то же время уверяет, что не служит никому. Он против светлых, но и не за темных. Он единственный, чье превосходство по части фехтования признал Коннор (!), а также единственный, кто за всю игру ухитрился ни разу (!) не свидеться с Мандосом, так что понятно, что народ единодушно твердил про колдовство. Роменион на все эти разговоры только улыбался: "Думайте как хотите". Вот мы и думали.
 Его рука одинаково привычна к рукояти меча и струнам гитары. Он воин и поэт, безжалостный наемник и мечтательный романтик. Его странные песни не уступают песням Лина, он любит рисовать, в основном мелкие композиции: заяц с цветком в лапах, мило улыбающийся дракончик, воробей на ветке... И в то же время, оторвавшись от рисунка, он через минуту опять в сражении. А во время короткой передышки после боя в его руках снова гитара, он снова погружен в свои необычные мотивы... Словом, Роменион с самого начала оказался очень странной личностью.
 
 4.
 До поры до времени его отношения с Карантиром и Князем были достаточно нейтральными. С Хайлэндером же история вышла совершенно непонятная. Как там все было в точности - никто не знает, а Коннор отказывается вдаваться в подробности, и его можно понять.
 Дело в том, что у них с Роменионом зашел разговор насчет фехтования. Коннор обычно разговорчивостью не отличается, но если в радиусе километра от него произнесут два слова, касающиеся оружия, - Хайлэндер остановится перевести дыхание часа через два, не меньше. Дискуссия получилась очень оживленной, и в чем-то они не сошлись во мнениях. Начавшаяся лекция прервала спор, но всю пару с задних рядов слышалось оживленное перешептывание, а потом эта парочка дружно куда-то испарилась. Выражением лица они очень напоминали двух псов, которые не хотят смотреть друг на друга, чтобы тут же не подраться. Никто не обратил на это внимания: ну, не хотят люди на последнюю пару идти, ну, свои дела есть, ну, во мнениях в чем-то не сошлись - чего тут странного? На следующий день в университет явились необычно довольный Роменион и не менее необычно мрачный и отчасти смущенный Хайлэндер, в присутствии всей компании торжественно объявивший, что он, Коннор, больше никогда ни слова не скажет о фехтовальных способностях Ромениона и о стиле, которым тот владеет, и мы все этому свидетели. Такого с Коннором еще не случалось. Что там было - никто не знает, но с тех пор он очень уважительно относился к Ромениону. Лин до поры до времени на Пришельца с Востока смотрел несколько свысока, как он всегда смотрит на тех, кто не имеет отношения к музыке. Как выяснилось, был неправ.
 
 5.
 Лин только что закончил песню о Владыке лесов Средиземья, очень красивую и не менее абстрактную. "Золото клена - его корона, рубины рябины в его ладонях...". Реакция была обычная: почти всеобщее молчаливое восхищение, чуть ироническая усмешка Ромениона (на сей раз от него никто никуда не пытался деться) и скучающая физиономия Коннора. Впрочем, она вдруг перестала быть скучающей, а стала, наоборот, неожиданно оживленной. Взгляд Хайлэндера остановился на гитаре, и, прежде чем Лин успел возмутиться, Коннор уже прочно ею завладел. Зная, что пытаться вернуть инструмент бесполезно, Лин в свою очередь изобразил скучающую физиономию и стал ждать дальнейшего развития событий. Оно не заставило себя ждать.
 - Знаете что, люди, или, если хотите, существа, - сказал Коннор, - я, конечно, в лирике абсолютно ничего не понимаю и даже спорить не пытаюсь. Только как насчет чего-нибудь повеселее? Дикарское, конечно, произведение, но все-таки...
 За время этого краткого вступления он уже успел оказаться на парте, несмотря на предупреждения девушек: "Эй, а не свалишься?". Лин подозрительно взглянул на нового солиста, а тот после небольшой паузы выдал:
 
 - Эй, мечи точите на камне,
 Пейте кровь из священной чаши!
 Злобным духом факела пламя
 На клинке обнаженном пляшет...
 Ну, чего еще от Хайлэндера, спрашивается, ожидать? Уж если он с чего-то взялся за гитару, то репертуар будет именно такой. Но, слов нет, хорошо получается. Я заметила, что Роменион вполголоса подпевает, отстукивая маркером ритм: "Мы пойдем на врага, как ветер, мы пройдем через них, как пламя...". А уж сам наш солист... Не Коннор, а Конан-варвар, самый натуральный!
 - Так ликуй же сегодня, воин -
 Нынче наше настало время!
 Завтра крови напьется ворон,
 Нынче волчье пирует племя!
 Если в пламени погребальном
 Ты уйдешь в чертоги Луны -
 Да восславят тебя на кургане
 Волк и ворон - звери войны!
 
 Садистская усмешка появилась на лице уже не только у Коннора, а, пожалуй, у всех, кроме разве что продолжавшего презрительно кривиться Лина - что ему, классику, до варвара-германца? Кроме того, его гораздо больше заботила судьба инструмента - Конноровой игры струны могли и не выдержать.
 - В мир несутся посланники смерти,
 Волк и ворон - звери войны! -
 даже не спел, а выкрикнул Хайлэндер под финальный аккорд, сопровождаемый страдальческим вздохом Лина. Наш менестрель хотел было вернуть гитару, но не тут-то было:
 - Я кровью руны нарисую на щеках...
 Начало следующей строки потонуло во всеобщем "Уау!", а Лин скис окончательно. Филфак! Обитель высокой культуры! Все-таки правильно классики на нас варварами обзываются. Если песни Лина погружали нас в красивые, но непонятные мечтания, то тут... Глаза горят, физиономии садистские (я и за свою, в общем, не ручаюсь...).
 - Когда на страшном скакуне,
 Когда на страшном скакуне
 Я по степи лечу, глотая пьяный ветер!
 Лин что-то пробормотал, явно нелестное. Понятно: его античный слух не мог такого вынести. В дверь заглянул какой-то заблудившийся преподаватель, но тут же поспешил ее закрыть и испариться подальше от такого концерта. Коннору подпевали уже все:
 - И да прольется кровь врага,
 И да прольется кровь врага,
 И да восславится вовеки волчье имя!
 - Варвары! - презрительно фыркнул Лин. Роменион встал со своего места.
 - Ну, варвары, и что? А где, позвольте спросить, ваши греки с римлянами?
 - Вашими стараниями!
 - Ну, тут еще вопрос скользкий!
 - Что сравнится с тобой, о наследье Эсхила с Катуллом? Что основою стало культуры всей европейской? - перешел Лин на гекзаметр. Роменион принял вызов:
 - Стены не греки на ней и не римляне возводили. Лишь из основы одной состоять не может культура.
 - Вспомни философов древних, поэтов античных ты вспомни: разве не их шедеврам Европа всегда подражала?
 - Спорить не стану с тобой, но скажу, что ее подражанье вскоре достигло высот, сравнимых с оригиналом.
 И пошло... Лин превозносит античность, Роменион - европейскую культуру. Лин выдает два стиха, Роменион отвечает своими двумя. Лин про Софокла - Роменион про Шекспира, Лин про Платона - Роменион про Монтеня, Лин про Гомера - Роменион уводит разговор в сторону от эпоса. Настоящая поэтическая дуэль получилась. Все притихли, слушают, что выйдет. Такая поэма... Под конец уже оба эти певца-аэда выдохлись.
 - Что ж, готов я признать, что в споре был прав ты, романец!
 - Что ж, готов за античностью, классик, признать я победу! - в тон Лину ответил Роменион. На чем и разошлись. А когда Лин однажды услышал песню, сочиненную Роменионом, то окончательно убедился, что на филфаке не он один наделен даром менестреля. Это его мало порадовало, не любит наш рапсод конкуренции.
 
 6.
 Впрочем, это все большое лирическое вступление. Все-таки в учебное время нечасто удается так вот собраться. Зато как-то летом в подмосковных лесах творились очень интересные события...
 Время можно было назвать относительно мирным. Никаких особо грандиозных сражений не происходило, так, стычки с бродящими в окрестностях орками. То у них к нам претензии, то у нас к ним, с переменным успехом. Мандосу явно грех было жаловаться на загруженность работой. Если наступал совсем мирный период, в окрестных лесах бродили не злобные орки вперемешку с храбрыми нолдорами, а один Лин, занятый философским вопросом, что, кроме палантира, квартиры и трактира, можно срифмовать с Карантиром, чтобы вышло что-нибудь осмысленное. Так что определить степень напряженности обстановки было легко. Но так обстояли дела только в начале. И тут...
 - Войско с востока пришло многочисленное, сея погибель, неся пораженье нам, из земель неведомых, скрытых от взора. Был же в том войске некто Роменион, Пришельцем с Востока эльфами названный, беды бессчетные всем нам принесший...
 Так интерпретировал события Лин. Положим, насчет многочисленности войска Князя он несколько преувеличил - народа и с той и с другой стороны было не особенно много. Но неприятности на нас после этого посыпались градом.
 - Ликовал Бауглир в черной твердыне, радуясь этой поддержке нежданной. Сила двойная удар обрушила на крепость храброго принца Карантира. Долго врага отражали нолдоры, долго держались неколебимо...
 Не знаю, что там подумали темные насчет Князя и его компании, но воевать действительно пришлось уже на два фронта. Это только сначала Моргот от удивления чуть пацифистом не сделался, а потом он еще как активизировался. В общем рассказ Лина - художественная правда. Какое-то время все шло для нас вполне успешно. Отличился даже Лин - чуть не отправил к Мандосу самого Ромениона, чем сам был немало удивлен. Надо сказать, что с мечом Лин обращаться не умеет совершенно. Хайлэндер пытался его поучить, потом махнул рукой и сказал: "Безнадежен. Могу дать один совет: если вдруг этот мир тебе окончательно надоест, бери меч и присоединяйся к сражению. Больше пяти минут мучиться не придется". Но при всем при том Лин - довольно приличный лучник. Собственно, что мы все и увидели на практике. Но Карантир радовался недолго - Роменион остался жив. И опять пошли слухи: Ромениона убить вообще нельзя, "заговоренный, стрелы отскакивают", ну и так далее, что всегда говорят о слишком крутом и удачливом противнике. После этой истории дела пошли резко хуже, а тут еще Хайлэндер незадолго до нее к Князю перекинулся - у темных, ошалевших от появления конкурентов, ему слишком тихо показалось. Теперь Мандосу скучать не приходилось. Карантир побил все рекорды по количеству проклятий в единицу времени, и было отчего. Причем основным виновником наших потерь был все тот же Роменион.
 - Тропа уходит в лес неприметная, кронами древ столетних сокрытая, жителям сел окрестных неведомая. Тропою в Мандос ее называют: лишь вступит туда смельчак безрассудный, опасностей ищущий - назад не вернется он... Тишины лесной ничто не нарушит - только листва прошуршит сухая, словно бы ветер ее потревожил... Пришельца с Востока не успеешь заметить, удар смертоносный отразить не сможешь...
 Опять же художественная правда. Впрочем, были в лагере Карантира двое, которым удалось вернуться назад с этой самой тропы...
 
 7.
 Сидеть в осаде - не наше дело. В конце концов, Карантира осаждают, вот пусть он вместе с гвардией и сидит. Мирной девушке и не менее мирному менестрелю опасаться нечего. Так что нас с Лином постоянно носило где-то по окрестным лесам. Фотоаппарат у меня на шее обеспечивал нам безопасность при случайных встречах. Да и менестрелей трогать не полагается.
 Тропинка уходила куда-то к пруду, огибая поваленные стволы деревьев (вообще в таких местах засады устраивать - лучше не придумаешь). Лин что-то насвистывал, я слушала то его, то птиц, одновременно высматривая хороший кадр. И тут...
 Тихий шелест прошлогодних листьев. Едва уловимый, как будто по ним пробежала мышь. Маленькая такая, серая, пушистая, симпатичная мышка. Если бы это было так... Шевельнулась ветка березы, и из листьев на нас взглянули два темных узких глаза. Можно было не ждать, пока обозначится остальная физиономия, и так все было понятно: нас занесло на тропу в Мандос, и повстречались мы не с кем иным, как с самим Роменионом.
 - Ну что ж, decorum est pro patria mori ... - вздохнул Лин, как всегда в тяжелую минуту, переходя на латынь.
 - Если бы еще pro patria, а то вообще nescio pro quo , - отозвалась я. Лин криво улыбнулся.
 Ну что ж, Намо, встречай гостей. В конце концов, похоже, только Роменион твердо придерживается своего намерения с тобой не видеться, а мы - куда уж нам... "Только что был менестрелем, а теперь я просто глюк" - вот такая, видно, у нас судьба.
 - Не бойтесь, леди Арвен, - проговорил Роменион.
 - Откуда ты меня знаешь?
 - Я знаю довольно многих в лагере Карантира. Вас я много раз видел в этих лесах. Должен сказать, что ваши прогулки довольно рискованны...
 Садист-любитель!
 - Да уж, особенно из-за некоторых... Сама вижу.
 - Повторяю, вам нечего бояться. Я не трону вас. Обо мне говорят много чего нехорошего, по большей части это правда, но не до такой степени. Единственное, что мне нужно, - сказать пару слов вашему спутнику, - тут взгляд Ромениона стал особенно нехорошим.
 - Эй, личность менестреля неприкосновенна! - слабо пискнул Лин.
 - А личность лучника из войска Карантира, который пытался убедить меня, что для этого мира я не гожусь? Менестрелям участвовать в сражении не полагается, я кодексы тоже читал. А раз уж ты полез - извини...
 - Садист-одиночка!
 - Да, меня так тоже называют. Ну что ж, не у всех квэнта чиста и светла, как кристалл, должен же быть кто-нибудь похуже для контраста. Вот я, например.
 - Морготова компания!
 - А вот и нет.
 Мне эта милая беседа уже надоела. Потом, Лина жалко. Боюсь, что намерения Ромениона на мой счет резко переменятся, но все-таки:
 - Оставь его в покое, Роменион!
 - Леди Арвен, осмелюсь просить вас...
 - Это я осмелюсь просить тебя оставить Лина в покое. Он мирный менестрель, лук в руки взял пятый раз в жизни, - ой, вру... - Знаешь такую школу стрельбы: "На-Кого-Эру-Пошлет"? Лин как раз оттуда. Ты оказался жертвой случайности, как мог оказаться кто угодно другой, - опять же вру, Лин полчаса Ромениона высматривал. - Что же, за каждую шальную стрелу строить планы отмщения?
 - Знаем мы ваши шальные стрелы... Леди Арвен, ваше сердце полно жалости, а в моем ее нет и не было...
 - И все же, если я попрошу тебя?
 Кадр века: Роменион в замешательстве.
 - Хорошо, - наконец проговорил он. - Ради вас я могу временно забыть, какой я на самом деле гад и садист. Ладно, Лин, леди Арвен уговорила меня: Мандос тебя пока подождет. Допустим, у меня сегодня хорошее настроение. Но учти: еще раз замечу на стене с луком - никакая неприкосновенность тебя не спасет.
 Лин уже сам, похоже, готов был забыть, как этот лук вообще выглядит. Роменион изящно поклонился мне и исчез. Так тропа в Мандос один-единственный раз не оправдала свое название, и так мы познакомились с Роменионом.
 
 8.
 С этого дня мы постоянно где-то замечали Ромениона. Впрочем, "замечали" - очень сильно сказано. Чуть прошуршат листья, сама собой согнется ветка, мелькнет среди стволов серая тень - вот, собственно, и все. Но пару раз удавалось увидеть и побольше.
 Однажды мы с Лином подсмотрели совершенно трогательный эпизод: Роменион устроился под каким-то кустом и предлагал невесть откуда взявшейся рыжей кошке хлеб со сгущенкой. Кошка, не трогая хлеб, аккуратно слизывала сгущенку, благодарно глядя на Ромениона своими желтыми глазами, а тот ласково говорил:
 - Хорошая киса... Ешь, ешь, у меня еще есть. Нравится? На, вот тебе еще. Киса...
 - Мяу, - с полным ртом ответила киса. Роменион умиленно улыбнулся. Кошек он обожает, это факт.
 Кошка съела сгущенку, задрала вверх хвост и с независимым видом удалилась.
 - Вот всегда так... - грустно вздохнул Роменион. - И всю мою сгущенку съела. Опять у орков придется просить, а у них разве что съедобное найдешь?
 Он снова вздохнул и удалился в другую сторону решать свои продовольственные проблемы.
 А второй эпизод был уже из области лирики. Той самой, в которой ничего не понимает Хайлэндер. Меня как-то понесло в леса в гордом одиночестве (естественно, с фотоаппаратом). К Лину пристали наши девы-воительницы - собрались его на диктофон записать, так что я осталась без спутника.
 Где-то у пруда я обнаружила Ромениона. Он сидел, прислонившись к дереву, тихо перебирая струны гитары. Слов разобрать я не могла, только мотив. Роменион явно импровизировал, так как мелодия постоянно менялась. Вроде бы были знакомые фрагменты, а может, мне просто так показалось... Странный, печальный напев, не похожий ни на что из того, что я слышала раньше. Вот вам и Роменион! Вот вам и садист-одиночка! Он чуть улыбался, глаза полузакрыты, на струны он явно не смотрел. Да уж, у Лина были все основания опасаться конкуренции. Я пожалела, что нет диктофона. Впрочем, может быть, и не надо. Как-то очень гармонично сочетались эта лесная тишина, эта птица, насвистывающая где-то вдали, эта прохладная тень и этот мотив...
 Не знаю, сколько времени я так слушала. В лесу послышались чьи-то голоса, и я ушла. Роменион, похоже, вообще не заметил, что здесь кто-то был.
 
 9.
 Становилось все очевиднее, что наши дела плохи, хотя вслух об этом, естественно, никто не говорил. Карантиру уже было небезопасно попадаться на дороге: в лучшем случае посоветует отправиться прямиком в Хибины, подробно описав качество дороги и всех, кого тебе там надлежало повидать и что сказать, в худшем - схватится за меч. Лин ему как-то попался под горячую руку, так рад был убраться - чуть собственной гитарой не прибили, непонятно за что. Наш повелитель пребывал в том душевном состоянии, которое Коннор обычно характеризует так: "Сейчас здесь будет покойник, и все претензии будут ко мне!". Помня о напутствии Ромениона, Лин к луку близко не подходил, а от претензий отбивался в стиле, что он вообще мирный менестрель и ему не положено, да и вообще, "отстаньте, у меня тут с размером не ладится, а вы тут с вашими сражениями. Закончите - скажете, напишем что-нибудь героическое. Это - мое дело, а воевать - не мое!". Вообще наш менестрель постоянно пропадал неизвестно где. Но однажды он с заговорщическим видом показал мне вырванный из блокнота листок, на котором было умело проиллюстрировано известное стихотворение Профессора: цветущая вишня и намотавшийся на ствол дракон, очень довольный собой. Руку Ромениона видно за километр. А уж когда в импровизациях Лина стали проскальзывать знакомые мне с того тихого жаркого дня интонации... Проще говоря, эта парочка успела фактически подружиться. Я начала было длинную речь насчет того, в каком лагере находится Роменион, а в каком - Лин и что вообще-то бывает с придворным менестрелем за такое вот дружеское общение с противником, но так и не закончила ее, вспомнив один милый разговор...
 
 10.
 - Леди Арвен!
 - Ну кто там еще...
 - Это я, Роменион.
 Совсем интересно. Я ничего не слышала, и это при том, что кругом полно сухих листьев, и на слух я не жалуюсь. Да уж, "мастерство его явно росло с годами"...
 - Ты откуда взялся?!
 - Если точно, то вот из-за этой березы. Прошу прощения, если мое появление было для вас несколько неожиданным.
 - Мягко сказано. Если не секрет, что тебе надо?
 - Допустим, захотелось с вами поговорить.
 - Странное желание.
 - Что делать, не все же, как говорится, сети плести замыслов злобных, радуясь близкой врага погибели...
 - Ой, замолчи! Мало нам Лина, который вообще нормальным языком говорить разучился, еще и ты туда же!
 - Снова прошу извиненья, коль речь моя вам неприятна...
 - Садист!
 - Все, все, не буду. Так вот, поговорить захотелось. Как жизнь храбрых нолдоров?
 - С вами не соскучишься.
 - Прекрасно. На свете мало вещей хуже скуки, леди Арвен, и если в моих силах кого-то от нее избавить...
 - Я уже поняла. Стараться будешь изо всех сил.
 - Именно.
 - Тебе не кажется странной такая вот милая беседа? Как бы мы из враждебных лагерей...
 - Моя вражда к Карантиру вас не касается. Ни вас, ни кого бы то ни было другого. Я скажу вам, зачем пришел в эти края: я ищу Карантира. Давно возникла эта вражда и никогда не затухала. Я почти у цели, и мне не будет покоя, пока...
 - Не доберешься до моего уважаемого родственника.
 - Да, леди Арвен. Я совершенно забыл, с кем говорю...
 - Ничего. Если ты ищешь в нашей милой семейке того, кому можно совершенно спокойно высказать свое мнение о Карантире - я подходящий кандидат.
 - Даже так?
 - Именно.
 - Ну что же... Допустим, я поверил. Впрочем, я и так уже все высказал. Можно нескромный вопрос?
 - Зависит от степени его нескромности.
 - Вас вроде бы зовут как-то длиннее. Я однажды слышал, но не запомнил...
 Честное слово, я начинаю верить в слухи, что он незримо присутствует в нашем лагере, и потому ему известно все.
 - Арвен Итилиэль.
 - Понял. А я...
 Кадр века в квадрате, и даже не в квадрате, а в какой-нибудь степени побольше: Роменион кому-то назвал свое подлинное имя, которое до тех пор, по рассказам, знал только Князь.
 - Ты так мне доверяешь? - спросила я с неким подобием лукавой улыбки.
 - Видимо, да, леди Арвен. Скорее всего, я в этом сильно неправ. Можете считать это одним из немногих моих проколов.
 - Пусть это будет самый большой прокол в твоей жизни. Карантир никогда об этом не узнает.
 - И никто другой?
 - И никто другой. Обещаю тебе. Но и ты должен мне кое-что пообещать...
 - Я держу свои обещания так же редко, как часто их даю, но, может быть, сделаю исключение. Так что же?
 - Роменион, я прекрасно понимаю, в каком мы находимся положении. Карантир проигрывает твоему повелителю, это понятно каждому. Рано или поздно вы победите. Так вот, обещай мне, что мы с Лином сможем беспрепятственно уйти. Тебе в войске Князя подчиняются все, это в твоей власти.
 Роменион задумался.
 - Честное слово, леди Арвен, из-за вас мне скоро придется менять квэнту и превращаться в кого-нибудь хорошего. Как подумаю, до чего я, не знающий жалости наемник, докатился... Открываю свои замыслы, всерьез намерен держать обещания...
 - Кошмар.
 - Ужас. Вот прямо сейчас пойду и для контраста устрою какую-нибудь гадость, а то я себя уже почти светлым ощущаю.
 - А ты кто? Вроде и не из темных?
 - А мне все равно. Кому я в войске нужен - к тому и иду, если понравится. Я на той стороне, где в данный момент у меня нет врагов. Правда, я и слышать не слышал ни о каких моральных принципах?
 - Правда.
 - Ну вот, все-таки еще не совсем исправился. Ладно, если я решил устроить гадость, я ее устрою. Повелитель приказал мне выяснить, что за чужеземцы вчера забрались на его территорию. Пойду разбираться. До свидания, леди Арвен!
 - До встречи, Роменион.
 И я не сомневалась, что эта встреча еще будет.
 Понятно, что в песнях Лина об этой истории не было ни слова. Вот так враждебные замыслы стали плестись уже в самом лагере Карантира...
 
 11.
 Гадость Роменион действительно устроил. Но не Карантиру, а каким-то ничего не подозревающим туристам. Причем на пару с Князем. Произошло это вечером, когда сражаться уже не полагается, а делать нечего. По словам Ромениона, дело было так.
 Компания мирнейших туристов спокойно сидела у костра, напевая про вечер на лесных дорожках, про крылья заката и про целый мир в глазах тревожных. Фальшивили отчаянно. Потом художественная самодеятельность скисла, и народ придумывал, чем бы еще себя занять: явно не спалось. И в этот самый момент из темноты выступили две фигуры, на редкость зловеще выглядящие в дрожащем свете костра. Лиц почти не видно, зато очень хорошо видно что-то похожее на мечи. В общем, если еще учесть, что народ неплохо отметил очередной этап похода... Туристы застыли на месте, глядя на это явление, а хрипловатый голос проговорил:
 - Я жду, повелитель. Мы нашли их. Как прикажете поступить с этими чужаками, проникшими на вашу территорию?
 - А ты сам что думаешь, Роменион?
 - О, у меня довольно много вариантов...
 - Садист.
 - Не стану с вами спорить, повелитель, поскольку вы абсолютно правы. Тем не менее моя фантазия намного уступает вашей, поистине не знающей границ. Решение за вами.
 Из-под плаща послышался смех. Очень нехороший.
 - Ребята... может, не надо? - выдавил из себя самый смелый из "чужаков". - Вы за что нас?
 - Я всего лишь выполняю волю повелителя. Он не любит чужаков на своей территории.
 - Да не знали мы... Мы больше не будем... - послышались виноватые голоса.
 - Повелитель, стоит ли им верить?
 Долгое молчание.
 - Оставь меч в покое, Роменион. Мне кажется, они говорят правду. Они действительно издалека и ошибкой забрели сюда. Пусть уйдут спокойно, только поскорее.
 - Ваша мудрость и великодушие бесконечны, повелитель, - произнес Роменион и повернулся к туристам, которым теперь больше всего хотелось прикинуться собственными спальными мешками: - Вы слышали? Ночь останетесь здесь, но если завтра...
 - Уйдем, уйдем! Извините, не знали!
 Роменион и Князь переглянулись и исчезли в темноте. Назавтра только круг выжженной земли напоминал о "чужеземцах". Знали бы они, что эти грозные воины, бродящие в ночи, - два юных филолога из испанской группы!
 
 12.
 На следующий день вся крепость была поднята на ноги гневным возгласом Карантира:
 - Кто-нибудь может мне объяснить, откуда ЭТО здесь взялось и что оно значит?!
 Храбрые нолдоры явно не хотели ничего объяснять своему славному вождю, а хотели только куда-нибудь от него убраться, и чем дальше, тем лучше. Мы с Лином из чисто исследовательского интереса подошли поближе. Через некоторое время Карантир соизволил нас заметить.
 - В чем дело? - поинтересовался Лин.
 - Вот в этом! - ответил Карантир, протянув Лину листок. Что-то мне его вид показался знакомым... На листке было изображение крепостной стены, а по стене полз дракон. Выражением морды он редкостно напоминал Карантира. И сюжет, и технику Лин узнал мгновенно, но, естественно, не подал вида.
 - Неизвестный талант, - улыбнулся он. Тут Карантир окончательно взбесился.
 - Очень даже известный! Ты вот это видел?!
 Он показывал на узор на боку дракона. Присмотревшись, мы увидели, что это вовсе и не узор, а эльфийская надпись: "Всем привет. Роменион".
 - Ну ничего себе!
 - А я о чем?! Нет, но откуда оно взялось? Это что же - он спокойно появляется в нашем лагере, и никто ничего не видит?! Ах, валар майяр дудар и так далее, сто три раза массаракш... - завел Карантир, валя в кучу все когда-либо слышанные или прочитанные проклятия на русском, английском, эльфийском и саракшском. Если бы Валар в своей неизмеримой благости и могуществе взялись исполнить все то, что Карантир призывал на голову Ромениона - на ближайшие несколько веков занятий хватило бы всем, даже, кажется, Единому кое-что перепало. Кроме Ромениона влетело еще Князю, всему княжескому войску, только что не поименно, разумеется, всем темным во главе с Морготом, тоже фактически поименно, без этого ни одно приличное проклятие обойтись не может, а также и нашему доблестному войску, у которого перед носом противник как хочет гуляет по крепости. В общем, по части проклятий Карантир - весь в папу. Девы-воительницы тихо посмеивались, гвардия в мрачном молчании ждала, когда повелитель выдохнется, а Лин параллельно с Карантиром вел свою линию:
 - Как врага своего ты в гневе сейчас проклинаешь, бедствия все, что на свете ни есть, на него насылая, - так на тебя самого да обрушатся эти проклятья, так тебя самого пожеланья твои да настигнут!
 А вот это уже серьезно... Лин Карантира не любил никогда, но если уже такие дела пошли... Дело все в том, что проклятия Лина имеют свойство сбываться. Однажды какой-то тип с нашего факультета в пух и прах раскритиковал его пение, причем без всякого повода. Лин посмотрел на него и сказал: "Пусть же тебя с таким же слушают вниманьем, с каким и ты меня слушал". Зачет тот тип пересдавал три раза. Вот почему по адресу Лина ехидничают довольно многие, но всерьез наезжать как-то никто не осмеливается - неохота повторно проверять действенность таких вот высказываний.
 Наконец творческая фантазия Карантира иссякла, и он снова повернулся к Лину:
 - Как, по-твоему, мне это понимать?
 - Не знаю, что сказать... - с умным видом изрек Лин. - Что-то мне говорит, что дракон этот - знак нам тревожный, что нехорошие вещи посланье сие предвещает...
 - Предсказатель! - фыркнул Карантир. - Только бы гадость какую-нибудь сказать! Моргот бы тебя побрал с твоими предсказаниями!
 - Снова я к вам обращаюсь, о те, кому Арда подвластна - эти слова на того обратите вы, кто произнес их! - шепотом проговорил Лин.
 - Что? - с угрозой в голосе переспросил ничего не расслышавший (к счастью) Карантир.
 - Nihil dico, taceo... et hoc rectum est , - издевательски отозвался Лин.
 - Тьфу, - отреагировал Карантир, который всегда был не в ладах с латынью, и Лин прекрасно это знал. На чем разговор о непонятном драконе и закончился.
 
 13.
 В лесу полуденная тишина. Чирикает одинокая птица. Полное спокойствие и безмятежность...
 Шелест листвы. Нам он уже знаком. Мы знаем, что бояться нечего.
 С треском сломалась сухая ветка. Роменион явно не один, с ним таких вещей не случается. Действительно, послышался его голос:
 - Чтоб Мандос тебя побрал раньше времени, Хайлэндер, и в отведенном тебе зале крыша протекла! Потише нельзя?
 - Ну уж извиняюсь, куда нам до вас с вашим мастерством... - проворчал Коннор.
 - Мое мастерство здесь ни при чем. Тропа достаточно широкая, чтобы пройти. Почему, интересно, я за ветки не задеваю, а от тебя треск на километр?
 - У тебя в роду кошек случайно не было? - вопросом на вопрос ответил Хайлэндер.
 - Не знаю, но что у тебя не обошлось без пары медведей - уверен, - тут еще одна ветка пала жертвой попытки Хайлэндера куда-то переместиться.
 - Массаракш! - прошипел Роменион. - Чтоб я еще хоть раз с тобой куда-нибудь ходил! Называется, полчаса с ним инструктаж проводил насчет того, что никакого шума быть не должно! Это тебе не в чистом поле мечом махать, чтоб слева рать и справа рать, массаракш! Вот сто лет мне такой помощник нужен!
 - Ну ничего себе! - обиделся Коннор. - Как тебя из боя на себе вытаскивать с получасом времени в запасе - так это я нужен, а сейчас, значит, не нужен!
 Лин, с самого начала разговора придушенно фыркавший в плащ, не выдержал и рассмеялся вслух. Мгновенно наступила тишина, а потом Роменион проговорил:
 - Значит, так. Тут, между прочим, мы не одни. Запомни, Хайлэндер, если из-за тебя нас обнаружат раньше времени... Я-то уйду, мне не в первый раз, а вот за тебя не ручаюсь.
 - Я бы попросил! У этих светлых ни одного приличного фехтовальщика не найдешь, знаю по опыту!
 - Со мной тебе не справиться, - очень выразительно сказал Роменион.
 Коннору понадобилась где-то минута, чтобы понять, что тот имел в виду.
 - Садист, маньяк, террорист!
 - Все верно.
 - А Князь?
 - А для Князя ты жертва случайного удара в схватке. Потом, повелитель довольно хорошо меня знает. В бою я себя не контролирую, и ему это известно.
 - Вот так?
 - Именно. Но это так, предупреждение.
 - Эй, Роменион, привет! - окликнула я.
 - Леди Арвен? Здравствуйте, - поклонился Роменион. - Вы, наверное, все слышали?
 - Факт.
 - Леди Арвен, я бы осмелился просить вас об одной вещи. Видите ли, у нас здесь происходит тайная коварная вылазка...
 - Ну и вылезайте себе на здоровье, кто же вам мешает?
 - Нам - никто. Но я не хочу портить вам прогулку тем, что мы здесь намерены учинить...
 - Короче, ты советуешь нам гулять где-нибудь в другом месте?
 - Ваша проницательность не подвела вас, леди Арвен.
 Мы с Лином и сами не очень-то собирались смотреть на реализацию очередных злобносадистских планов и ушли. Через какое-то время до нас донесся очень подозрительный шум. Судя по всему, часть нашей доблестной гвардии понесло в леса, за что народ и поплатился. Торжествующий возглас Коннора спугнул одинокую ворону.
 - Хайлэндер, получилось!
 - Уау! Ну что, нужен я тут или как?
 - Иногда нужен. Нет, как мы их, а?
 - Повелитель будет доволен.
 - Главное - мы сами довольны. Во мне играет волчья кровь...
 - Во мне играет волчья кровь, и под луной я призываю имя брата! - подхватил Хайлэндер. С карканьем взвилась стая ворон. Боевой клич Коннора птички еще пережили, но такой концерт... Ни слуха, ни голоса у Хайлэндера отродясь не было, но в таких песнях и то и другое вполне заменяется силой звука. А уж тут ему жаловаться не на что. Луны как-то не наблюдалось, "лунноглазых волков" - тоже, но в остальном... Если Карантиру все это было слышно, в чем я почти не сомневаюсь, - точно сидел зеленый от злости. Он уже прекрасно запомнил, что означают такие песенки в окрестных лесах. А и орк с ним!
 
 14.
 - Темное время настало для нолдоров, горечь познавших битвы проигранной, воинов лучших в бою потерявших. Куруфин, брат Карантиров младший, что прежде с братом рядом сражался против нашествия силы с Востока, дружбу навеки забыл прежнюю, отказал внезапно в своей помощи...
 Лин видел сам, как произошла эта перемена. Судя по его рассказу, дело было так.
 В то утро у Куруфина было на редкость плохое настроение. Это с ним случается очень часто, и избавляется он от этого так: берет меч и бродит в окрестностях, пока не наткнется на первого, кто ему не понравится. К несчастью, первым не понравившимся оказался лично Роменион, выглянувший на поляну из-за дуба.
 - Гневом зажглось сердце гордое, жажда битвы душу наполнила. Долго врага на бой вызывал он, его проклиная, силою хвастаясь: забыл, безрассудный, о скорбной участи воинов тех, что выходили с Роменионом на поединок...
 Если выражаться человеческим языком, Куруфин утвердился посреди поляны и начал длинный выразительный монолог в стиле "выходи, подлый трус". Надо быть камикадзе, чтобы так упорно желать встречи с Роменионом, но в случае с Куруфином все ясно: того же Хайлэндера он не знает, а Ромениона видел мало и мельком. Вот и решил познакомиться поближе.
 Куруфин так увлекся речью, что не заметил, что Роменион уже выбрался из своего укрытия и внимательно слушает. Наконец запас ругательств у Куруфина кончился, и он соизволил взглянуть на противника, а тот произнес:
 - Простому смертному не по силам оценить такую выразительность и красноречие. Все же, насколько сказанное вами дошло до моего понимания, я могу сделать вывод, что у вас есть ко мне вопросы. Что ж, задавайте. Я готов ответить, - закончил Роменион, по-кошачьи грациозно уходя от удара.
 И пошло... В начале Куруфин в победе не сомневался (повторяю, ни Ромениона, ни Хайлэндера он не знал). Дело все в том, что Роменион, если не особенно присматриваться, производит впечатление противника, которого довольно несложно переправить к Мандосу. Легкий доспех берется даже кинжалом, так что теоретически Ромениону пары пропущенных ударов хватит выше крыши. Но это все теоретически. Практически же эту пару раз до него еще надо дотянуться, а вот это уже под большим вопросом. В чем Куруфин очень быстро убедился. Его всесокрушающие выпады уходили в пустоту. Впрочем, Ромениону тоже не удавалось пробить его оборону, так что все эти чудеса фехтования совершались без всякого результата. Отсутствие профессионализма Куруфин вполне компенсирует практическим опытом. Лин замер в своих кустах, наблюдая за сражением. Рядом с ним сидела рыжая кошка, переживавшая за своего любимца Ромениона.
 - Это вы считаете неотразимым выпадом? - издевался Роменион: у него еще хватало дыхания комментировать обстановку. - Как это ни неприятно, вынужден вас разочаровать.
 - Иди ты к Морготу! - сквозь зубы процедил Куруфин.
 - Был, и неоднократно. Надо сказать, не понравилось.
 На этом светская беседа скисла. Куруфину было явно не до того. Ему было даже не до атаки - все время уходило на то, чтобы разобраться, с какой вообще стороны находится этот Роменион. Мне в свое время разъяснили, что у глухой обороны, в которую и ушел Куруфин, есть свои плюсы и минусы. Минус - не выиграешь, плюс - очень трудно пробить. Даже Ромениону это пока что не удавалось. Безрезультатная демонстрация фехтовальных талантов успела надоесть уже обоим. Роменион опять съехидничал:
 - На вашем месте мне бы все происходящее крайне не нравилось. Ведь вы уже только защищаетесь, а значит - оттягиваете поражение...
 Взбешенный Куруфин изобразил нечто вроде контратаки. Роменион метнулся в сторону, но меч Куруфина все же скользнул по его правой руке. Лин шепотом чертыхнулся.
 - Было! - торжествующе объявил Куруфин.
 - Не было, - возразил Роменион.
 - А я говорю, было!
 - А я говорю, не было.
 - Было!
 - Не было.
 - Было!
 - Ну ладно, допустим, было, - кивнул Роменион, перебрасывая меч в левую руку.
 И очень скоро Куруфин пожалел, что так настаивал. Знающие люди мне объясняли, что есть две крайне противные вещи: это драться с профессиональным фехтовальщиком, если сам таковым не являешься, и с левшой. А уж сочетание этих двух противных вещей дает что-то уже совсем нехорошее. Что Куруфин и испытал на себе.
 Это безобразие продолжалось еще некоторое время без заметного преимущества с той или другой стороны. Куруфину явно хотелось уже только одного: как-нибудь отсюда убраться, но все-таки желательно не в виде призрака. И вот тут он и учинил то, за что потом был многократно проклят всей милой семейкой.
 - Чтоб я еще хоть раз полез драться против тебя! - проговорил он. Роменион заинтересованно посмотрел на него, а Куруфин продолжал: - Я серьезно. Ты здесь лучший фехтовальщик, а я просто ежик. Самый настоящий ежик.
 - Ни головы, ни ножек, - в рифму отозвался Роменион. Куруфин на это не отреагировал.
 - В общем так: против тебя я больше не пойду. Пусть братец сам разбирается. Надоел он мне со своими просьбами о помощи.
 - "Славный мир, веселый мир"... Полный братской любви и дружбы...
 - Во-первых, сам хорош, во-вторых, мне все равно.
 - Короче, весь этот заход мне следует расценивать как предложение мира?
 - Да.
 - Ну что ж... Одним противником меньше... Годится.
 Куруфин протянул руку, и произошло то, что Роменион, видимо, считает дружеским рукопожатием, а все остальные - членовредительством. Все же на физиономии Куруфина это мнение не очень отразилось.
 Вскоре после этого Куруфин проявился у нас и объявил, что больше в этой каше не участвует. Карантир от души проклял любимого младшего брата и больше об этой истории не думал. Без нее проблем хватало.
 
 15.
 Впрочем, в полной невзгод жизни нашего повелителя, казалось, блеснул луч света, принеся с собой надежду на победу. Роменион угодил в плен. Как это произошло - навсегда останется тайной. Скорее всего, либо у Валар заложило уши от бесконечных проклятий Карантира и они решили устроить себе хоть краткую передышку, либо им и самим надоело чрезмерное нахальство Ромениона, либо наши благородные воины учинили какое-нибудь жульничество. Иначе просто и быть не может. В честном бою с Роменионом сладить крайне трудно, если не сказать больше, а застать его врасплох невозможно. Так что народ может сколько угодно расписывать собственные подвиги - все с ними ясно. Теперь, похоже, выхода у Ромениона не было. Он проиграл, и его ждала неминуемая смерть.
 - Арвен, - проговорил Лин, - это, конечно, неуважение к вашему родственнику, но у меня сейчас сильное желание все-таки вспомнить, что я не только менестрель, а еще и лучник...
 - Спокойно. Ничего ты не сделаешь. Роменион и сейчас-то жив только потому, что у Карантира, похоже, есть что ему сказать. А наша славная гвардия готова его прикончить в любой момент. Кроме того, тебе не кажется, что их очень заинтересует такая симпатия к противнику? А уж тогда единственное, что мы сможем для Ромениона сделать - это составить ему компанию по дороге в Мандос. Оно кому-нибудь надо? Потом, ты заметил его физиономию? Не помню на ней такого нахального выражения. Что-то он придумал, это я тебе могу гарантировать.
 - Терять нечего, вот и решил напоследок повозникать.
 - Посмотрим, Лин. Посмотрим.
 Ситуацию вполголоса обсуждали не мы одни, так что жужжание стояло по всей крепости. Вдруг все перекрыл возглас:
 - Сто тридцать три раза массаракш! Не буду говорить, чтоб тебя Мандос побрал, ты и так очень скоро там окажешься, но чтоб тебе там сидеть до упора!
 Что-то повелитель разнервничался. Понятно, Роменион, если захочет, может достать кого угодно. Вот и Карантира, видимо, достал. От неожиданности всеобщее жужжание немного притихло, и мы ясно услышали ответ Ромениона, неожиданно оставившего свою привычную вежливость:
 - И не надейся.
 Тут уже затихли фактически все - интересно было, чем закончится такая милая беседа.
 - Нет, вы это видели?! - взбесился Карантир.
 - Мы еще не то видели. А ведь ты злишься, Карантир, - мягко сказано. - У тебя нет надо мной власти.
 Ответом было нечто совершенно нечленораздельное, в котором разобрать можно было только: "да я тебя...".
 - Убить меня ты можешь, - повысив голос, говорил Роменион. - Но я все равно вернусь. И все равно найду тебя. Ты очень интересовался тем, зачем я здесь. Если ты все еще не догадался, я могу тебе это сказать: мне нужен ты. И лучше не здесь, а в Залах Мандоса. И так будет. Ты не переживешь меня, Карантир. Я вернусь. Может быть, в другом облике и под другим именем, но тебе от меня никуда не деться.
 - Так его, Роменион! - прошептал Лин. - Владыки Арды, мольбе внемлите: эти слова да сбудутся вскоре! Так говорю я, и так свершится: недолго пробудешь в мире этом, принц Карантир, владыка нолдоров! Где бы ты ни был, куда б ни ушел ты, на край ли земли, за грань ли мира, враг твой давний тебя настигнет, Мандоса Залы пред тобой распахнутся. Пусть же ты гибель найдешь не в сраженье и не после подвигов многих, что любого в веках прославят - нет, падешь от удара нежданного ясным днем в собственной крепости, и никто не станет тебе защитой, никто врага не остановит. Это предвидя, заранее радуюсь, гибели жду твоей неминуемой....
 Вот вам и мирный менестрель! Вот вам и служитель чистого искусства! Но в самый неподходящий момент то ли подул ветер, то ли этот монолог надоел какой-нибудь белке - не знаю, но свалившаяся еловая шишка угодила Лину точно по макушке. Он не смутился и закончил:
 - И да падет проклятье на твою голову, как на мою вот эта шишка, но только будет оно намного тяжелее!
 И замолчал, очень довольный собой.
 Радовался победе Карантир недолго - на закате Роменион ухитрился сбежать. Как - загадка века. Копперфилд отдыхает. Славная гвардия недоумевающе разводила руками, Лин закрылся плащом, чтобы не видели его торжествующую физиономию, а Карантир... Его монолог по поводу дракона - это были не то что цветочки, а бутоны, даже ростки. А вот сейчас пошли ягодки, и были они размером чуть не с арбуз. Помимо намного увеличившегося захода про Ромениона, Князя и иже с ним, Моргота и опять же иже с ним, Куруфина и наших бдительных стражей, Карантир выдал не меньший заход уже лично в адрес Валар, которые в своем неизмеримом садизме явно издеваются персонально над ним, которые явно заодно с его противником, и тысячу раз прав был Феанор, назвав их с Морготом одной компанией, и будь с ним, Карантиром, что-нибудь нехорошее, если он еще хоть раз к ним обратится, потому что за этим последует только очередная гадость, и лучше бы Валар вообще не вмешивались в дела этого замечательного мира, чем подкладывать храбрым нолдорам такую свинью, и даже не свинью, а что-то гораздо больше и противнее ("Дракона," - подсказала Аранриль), и ..., и... Доживи Феанор до этой речи - сейчас точно скончался бы от зависти.
 Зато у Князя царило всеобщее ликование. К негодованию Карантира, нам все было прекрасно слышно. В основном доносились возгласы типа "Уау!", потом откуда-то появилась гитара, и прорезался Коннор: "Мы бросаемся в битву с воем, мы воители волчьей стаи...". К тому времени уже стемнело, да еще было полнолуние, так что эффект получился за все. Потом инициативу перехватил уже сам Роменион: "Я кровью руны нарисую на щеках, я выйду в степь под серебристою луною, и только ветер в ковылях, и только ветер в ковылях веселым спутником последует за мною...". Карантир, исчерпавший запас проклятий, сидел, заткнув уши, что почти не помогало, и бессильно шипел очередное "массаракш". А и пусть себе шипит! Лин, удалившись в кусты, записывал очередной фрагмент своей героической повести. Очень нелестный для Ромениона. Вообще, чем дружнее становилась эта парочка, тем с большим пафосом Лин крыл врагов Карантира, а потом сам покатывался со смеху. Короче, все были при деле.
 
 16.
 Тихий перебор струн гитары. Знакомый задумчивый напев. Но почему-то на сей раз в нем слышится что-то зловещее. Взгляд полузакрытых глаз направлен куда-то в пространство. Рука застыла на струнах, гитара поет как будто сама. Сверху упал сухой лист и плавно лег на струны. Роменион не глядя смахнул его, почти не прервав свой мотив. Позвать его? Не хочется мешать... С другой стороны, он так может до вечера просидеть.
 - Роменион!
 Никакой реакции. Да уж, состояние "наехало" знакомо не одному Лину.
 - Роменион, заснул, что ли?
 Никакой реакции. Может, шишкой запустить? Как-то невежливо...
 - Роменион!
 Кажется, услышал. Рука мгновенно переместилась со струн на рукоять меча. Рефлекс, однако. Вот почему и говорят, что в такие моменты к Ромениону приставать небезопасно - сперва схватится за меч, а уж потом будет разбираться.
 - Кто здесь? - голос, как у только что проснувшегося.
 - Я.
 - "Я", как говорится, бывают разные. Это вы, леди Арвен?
 - Именно.
 - Я вас не заметил. Бывает иногда... Наехало.
 - Прошу прощения, если помешала.
 - Ничего. Что слышно у принца Карантира?
 - А ты сам как думаешь? Всяческие лестные слова насчет твоих копперфилдовских талантов. Карантир бьет все отцовские рекорды по проклятиям.
 - Да уж, это он умеет. Зато опять же скучать не приходится.
 - Цирк на ножках. И каковы дальнейшие коварные планы?
 - Вы их знаете.
 - Все-таки прикончить Карантира?
 - Именно.
 - А если опять попадешься?
 - Нет уж, не будет вашей гвардии такой радости. Добраться до Карантира незамеченным я смогу, а что будет дальше - мне все равно. Пусть даже я отправлюсь прямиком в гости к Мандосу, меня утешит мысль, что Карантир там оказался раньше...
 Складной нож Ромениона пришпилил к пню упавший лист.
 - Убери эту гадость.
 - Прошу прощения. Нервная привычка, - тоже мне, нервный нашелся...
 - Ну и привычки у вас...
 - Что делать... Садист я, в конце концов, или нет?
 - Еще какой.
 - Вот и привычки соответствующие, - Роменион все же вытащил нож, засевший на половину лезвия, и убрал. - А до Карантира я доберусь, и очень скоро. Так что... - обращался он теперь куда-то в пространство. - Намо, я не сомневаюсь, что ты меня сейчас слышишь и что тебе известно, кто к тебе обращается. Впрочем, на всякий случай представлюсь: это я, Роменион. Если на пороге твоих Залов в скором времени объявится мрачный призрак, проклинающий всех подряд, ты можешь не спрашивать у него имя и причину смерти. Это Карантир, а отправлю его к тебе я. Это все, что я хотел сказать, - он снова повернулся ко мне. - Ну вот, всем, кому надо, сообщил. А остальным знать не нужно. И так скоро все увидят.
 Похоже, проклятие Лина близко к исполнению.
 
 17.
 - "Тьма! Везде тьма, и рок настиг нас!" - слова повторю я поэта древнего. Что бы теперь ни случилось с нами, все лишь ускорит для нас пораженье, ничто не вернет и малейшей надежды. Карантир храбрый, долгое время во главе войска врагов отражавший, гибель встретил от руки вражеской... Кто теперь станет вождем над нами, кто врагу ликовать помешает, кто победе его воспрепятствует?
 Впрочем, на лице Лина, произносившего эти строки, выражение было вовсе не горестное, а скорее крайне злорадное и торжествующее. Сбылось обещание Ромениона Мандосу - именно туда и отправился Карантир. "Пришельца с Востока не успеешь заметить, удар смертоносный отразить не сможешь...". Так все и было. Доблестная гвардия появилась слишком поздно - но не настолько, чтобы Роменион успел уйти. Дальнейшего Лин не видел - испарился подальше от побоища, пока самого под горячую руку не прибили. Что ж, Роменион свой замысел выполнил, но, похоже, он был для него последним. Даже с его талантами против всей гвардии ему не выстоять. А уж храбрые нолдоры точно жалеть его не станут.
 Тем не менее на следующий день мы повстречали Ромениона. Явно не призрак. Вернулся из чертогов Мандоса?
 - Здравствуйте, леди Арвен. Привет, Лин, - улыбнулся Роменион.
 Совсем интересно. Вернувшийся от Мандоса своих прежних знакомых не узнает. Значит, Роменион с Намо так и не свиделся?
 - Так ты вчера уцелел?
 - Как видите.
 - Каким образом? Никогда не поверю, чтобы в наших личностях проснулся гуманизм.
 - Он и не проснулся. Спит вечным сном вместе с ними самими.
 - Как тебе удалось отбиться?
 - Не буду говорить, что довольно просто, бой получился еще тот. Понимаете, сражение до победного конца мне было не нужно. Кое-какие личности сочли своей обязанностью встать у меня на дороге. С их стороны это было ошибкой. Как только ваши отважные бойцы несколько замешкались и у меня появился шанс испариться, я это и сделал. А гоняться за мной с их вооружением довольно проблематично. К тому же не так далеко от крепости меня дожидался Хайлэндер. С нами обоими уже никто не захотел связываться. Вот.
 На этом война Князя и Карантира фактически закончилась. Кто-то из наших удрал мириться с Куруфином, чья крепость была гораздо надежнее, кто-то до последнего пытался помешать княжескому войску окончательно нас разнести. Роменион сдержал обещание, и мы с Лином смогли благополучно уйти. Таким был последний день нашей игры.
 
 18.
 - Остались в прошлом сраженья тяжкие, вражда жестокая, подвиги славные. Горестным был исход для нолдоров, вождя лишившихся, войну проигравших. Впрочем, не даром победа досталась и врагам нашим, с Востока пришедшим. Память о битвах этих трудных сохранить в песне я постарался. Я - Лин, менестрель из лайквэнди, сам все эти события видевший, волей Валар в боях уцелевший. Может быь, кто-то расскажет и лучше, песня ж моя теперь окончена.
 И Лин скромно поклонился аудитории. Как ни обидно, но придется расходиться. Великие сражения уступили место новым битвам - учебным. Подвигов в них, возможно, совершается не меньше, но менестрели об этом не рассказывают. А, возможно, стоило бы.
 
 23 декабря 1998 года. 13.15

Эриол ч.3 (Арвен, повесть)

2010-01-12T10:39:35Z

Aldarisvet:

...Мы шли по заброшенной дороге - менестрели, Лалайт и я. Да, Лалайт теперь всегда была с нами. Казалось, она вообще не уставала. На все разговоры на тему, что девушке делать в дальнем пути, цель которого нам самим неизвестна, Лалайт сказала только: "Нет уж, спасибо. Однажды меня уже оставили, больше не хочу. Не отстану от вас. Вы меня нашли, вот теперь расплачивайтесь". Сказать по правде, все были только рады такой ее решимости. Обо мне и говорить нечего, а менестрели очень привязались к ней. Она ведь и сама любила петь, вспоминала свои прежние песни и сложила несколько новых, которые одобрил даже Линдор. Чем дальше, тем больше Лалайт становилась прежней, а недавнее свое прошлое она почти полностью забыла. Я и сам уже вспоминал об этом с большим трудом, да и не хотел вспоминать.
 - И куда, интересно, мы так дойдем? - спросил Эарлин, кутаясь в плащ от холодного ветра, преследовавшего нас третий день. - Не отказался бы хоть на время оказаться под крышей и согреться!
 - Я тоже, - отозвался Линдор. - Похоже, только Эриолу все нипочем, или он просто вида не подает. Но твоя мечта скоро сбудется - видишь стены вдали? Там город, и дорога ведет как раз туда.
 - Знать бы еще, что за город...
 - Минас Галендуин.
 - Я слышала это название, - сказала Лалайт, - только не помню, когда и где...
 - Дойдем - узнаем, что за места. Насколько я помню, живут там в основном Синдар. Есть и люди, а есть и твои соотечественники, Эриол. Построен этот город не так давно, и больше я о нем ничего не знаю. Надеюсь, нас пропустят...
 - А почему бы и не пропустить? - удивился Эарлин.
 - Время беспокойное, никто чужеземцам не доверяет. Забыли, как мы только что не с боем вошли в какой-то поселок?
 - Мало ли где время беспокойное! - вступил я в разговор. - Я вообще помню довольно мало спокойных времен. А четверо мирных путников никогда еще не были причиной для беспокойства.
 Эарлин усмехнулся:
 - Из всех нас ты, конечно, больше всего похож на мирного путника. В тот раз из-за тебя весь переполох и начался. Чего тебе стоило не хвататься за меч на третьем слове? Неужели ты не мог сдержаться?
 - Если бы я не мог сдержаться, схватился бы за меч не на третьем слове, а на первом.
 - Ладно, ладно, - вмешался Линдор. - Тогда это прошло, сейчас может и не пройти, там видели вещи и пострашнее твоего Эллуина. А вообще, нам еще идти и идти, а солнце не так высоко. Хотелось бы попасть туда до темноты.
 Дальше мы шли молча. Ветер еще усилился, начался дождь, так что разговаривать не хотелось. На закате мы наконец подошли к воротам Минас Галендуина. Красивый город. Слева от нас блестела в неярких лучах вечернего солнца, ненадолго пробившегося из-за туч, широкая спокойная река, давшая городу название. Днем ее воды, должно быть, действительно были зеленоватыми, но сейчас они переливались всеми оттенками красного и оранжевого, отражая пылающие облака. Заглядевшись на реку, я немного отстал и нагнал своих спутников, уже когда они спорили с тремя стражами из людей, загородившими дорогу.
 - Повелитель Финнурн не любит чужеземцев, - услышал я. Финнурн - какое знакомое имя... Моя память до сих пор похожа на лес, освещенный лишь неверным светом костра... Впрочем, сейчас не до воспоминаний.
 - Нам нужен просто ночлег, - улыбнулся Линдор. - Разве мы похожи на врагов? Мы менестрели из Синдар, долгое время провели в пути - неужели нам здесь откажут?
 - Время неспокойное, - твердил страж, - кого только не встретишь на дорогах...
 Я шагнул вперед. Все трое посмотрели на меня с любопытством и некоторым испугом.
 - Ваш повелитель осторожен, и он прав, - сказал я. - Но это уже не осторожность, а невежливость. Я не думал, что здесь настолько осторожны, что отказывают в приюте даже своим!
 - Чужеземцев у нас не жалуют, - не уступал страж. - А разных подозрительных бродяг - особенно.
 Ах, ты нас еще и бродягами будешь называть? Нет, с меня хватит! Я не успел заметить, когда Эллуин рванулся из ножен в руку. Не любит он сидеть без дела в ножнах и легко покидает их по первому моему желанию. Не успеешь еще коснуться рукояти, как чувствуешь, что она сама просится в ладонь. Эллуин любит сражения, как и я, потому мы с ним так неразлучны почти с самого моего возвращения.
 Я с удовольствием заметил, как все трое попятились назад. Конечно, это вам не двум менестрелям с девушкой дорогу загораживать...
 - Может быть, вы все-таки пропустите нас по-доброму? Или за меня с вами договорится он? - я поймал клинком луч солнца. - Решайте!
 Один из стражей уже потянулся за своим мечом. Все могло кончиться не в нашу пользу - я не знаю, сколько их еще сидело за воротами. Но тут послышался голос:
 - Что здесь происходит?
 Это оказался Синдар. Похоже, эти трое у него под командованием - на их лицах мгновенно появилось почтительное выражение, а тот, кто уже собрался было затевать бой, молча кивнул на нас.
 - Происходит здесь то, - сказал я, - что нас после трех дней пути не пускают на ночлег. Я согласен, что осторожность необходима, но у нас самые мирные намерения.
 Синдар молчал, вглядываясь в нас. Наконец он сказал:
 - Я думаю, что вам можно доверять. Но кто вы? Ты по виду - Нолдор...
 - Вид тебя не обманывает.
 - Я думал, вас почти не осталось...
 - Как видишь, кое-кто остался. Мои спутники - из Синдар...
 Вдруг Лалайт, с самого начала вглядывавшаяся в лицо моего собеседника, подошла ближе и тихо произнесла:
 - Арас...
 Синдар был удивлен.
 - Да, я - Арас. Откуда ты меня знаешь? Ты напоминаешь мне мою младшую сестру, но ее давно нет в живых... - в его лице была печаль. Я вдруг понял, что он и Лалайт очень похожи - так могут быть похожи только брат и сестра. Лалайт с улыбкой сказала:
 - Я вернулась. Я - Лалайт, твоя сестра.
 Несколько секунд Арас, ошеломленный, не двигался с места, а потом шагнул к сестре и обнял ее. Лалайт смеялась от радости и повторяла: "Арас... Арас...". Брат же не мог произнести ни слова. Наконец он проговорил:
 - Но как это может быть? Ты была совсем взрослой, когда я ушел, а сейчас ты почти ребенок... Ты снова вернулась сюда, да? Я слышал в песнях, что так бывает...
 - Бывает, - кивнула Лалайт. - Это долгая история, и я не хотела бы рассказывать на этом ветру. Они ведь слушаются тебя, Арас? Скажи им...
 Арас обернулся к ничего не понимающим стражам:
 - Это моя сестра и ее спутники. Пропустите их!
 Недовольно ворча, они все-таки расступились. Вот давно бы так! Я заметил, что все еще сжимаю в руке Эллуин. В ножны он вернулся очень неохотно - не любит оставаться без дела. Да и после боя он тоже не хочет возвращаться. "Пока отдохни", - шепнул я ему. Ничего, когда-нибудь мы с ним наверстаем упущенное...
 Арас пригласил нас к себе. Жил он недалеко, так что мечта Эарлина сбылась очень скоро. На такое мы и не рассчитывали...
 Лалайт долго рассказывала брату о себе и обо мне, причем меня она расписывала такими красками, что я себя чувствовал героем всех великих легенд одновременно. Я и несравненный воин, и наделен силой возвращать память, и пришел за Лалайт, своей вечной любовью, сквозь грань миров, и видел в странствиях столько, сколько не видел никто другой - в общем, после гибели Феанора, похоже, один я годился ему в преемники, только никто об этом не знал. Я пытался несколько прервать этот поток восхвалений и найти в нем место менестрелям, но Лалайт лишь отмахивалась: "Не перебивай, сейчас я рассказываю!". Я услышал, как Эарлин прошептал Линдору:
 - Вот никогда бы не подумал, какой великий герой у нас в спутниках! Этот рассказ только на музыку переложить - считай, героическое сказание готово.
 - Это я оставлю тебе, - улыбнулся Линдор.
 Арас слушал сестру не без улыбки, но на меня поглядывал с уважением. Я чувствовал, что Арас несколько побаивается меня. Все они такие... Думаю, с уважением он поглядывал не столько на меня, сколько на Эллуин, прислоненный к стене рядом со мной.
 Когда Лалайт закончила, Арас повернулся ко мне:
 - Ну что ж, сестра мне тебя представила, но я хотел бы услышать, что скажешь ты сам. Ведь и ты жил там, где оказалась она... Или тебе не хочется вспоминать об этом?
 Вспоминать мне, конечно, не хотелось, но раз Арас просит... Я начал рассказывать. Теперь своя доля похвалы досталась Линдору, так что он со смехом сказал брату: "За тобой уже два сказания". Но Линдор в дополнительных хвалах не нуждался - он, а не я, способен пройти в другой мир, благодаря ему я вернулся сюда, благодаря ему смог найти Лалайт. Я говорил, и в глазах Араса росло восхищенное удивление - вот так путники пожаловали сюда, едва не затеяв бой со стражей! Арас переводил взгляд с Лалайт на меня, а с меня на Линдора и как будто хотел что-то сказать, но боялся перебить меня. Наконец я кончил.
 - Линдор... кто ты? - тихо спросил Арас.
 - Менестрель. Синдар. Всю жизнь брожу по разным дорогам, порой по довольно странным. Постепенно научился узнавать тех, кто из Средиземья, даже в другом облике, но предугадать такую встречу не могу. Вот и все.
 Линдор никогда не говорил о себе больше этого. Я давно оставил попытки понять, кто он, и Арасу тоже пришлось этим удовлетвориться.
 Потом Лалайт потребовала рассказа от брата - все-таки с тех пор, как он с их отцом отправился в странствия, об обоих никто ничего не знал, многие считали их погибшими. И Арас рассказал, что произошло за это время.
 Он и отец - звали его, оказывается, Хирлуин - долго путешествовали без определенной цели, пока не пришли в город, где правил Эармир, отец Финнурна. Тут уже и я стал слушать с большим интересом - Эармира я помнил прекрасно. Меня тоже в свое время странствия привели к нему и, похоже, почти одновременно с Хирлуином и Арасом. Но тем не менее я был уверен, что Араса раньше не видел. Впрочем, это неудивительно - я мало общался с Синдар. Небольшая группа моих соотечественников всегда держалась особо. Радовало то, что сам Эармир был из Нолдор...
 Задумавшись, я несколько отвлекся, но заставил себя слушать дальше. Арас говорил, что спокойствие было очень недолгим - вдруг стали напоминать о себе окрестные орки и племена людей, находившиеся под властью Моргота. Первое время Эармиру удавалось отражать атаки...
 - После нескольких сражений наступило полное затишье. Многие считали, что можно вздохнуть спокойно, но отец говорил, что затишье - верный знак близкой бури. И он был прав...
 Арас смолк - воспоминания были для него тягостными. "Продолжай же", - попросила Лалайт, не сводившая с брата внимательного взгляда. И Арас рассказал о битве, ставшей для города последней. Тогда погиб Эармир с большей частью войска. Среди павших был и Хирлуин, сам Арас был ранен. От города остались только развалины...
 - Там, выше по реке. Там до сих пор ничего не растет, одни камни.
 Но Лалайт и менестрели смотрели не туда, куда указывал Арас, а на меня. Я заметил, что сижу, стиснув руки и напряженно ловя каждое слово. Да, я вспомнил этот бой. Я был в небольшом отряде, который вел сам Эармир - одном из последних, еще продолжавших сражаться. А потом - эта стрела из темноты... Та самая картина, что преследовала меня до возвращения... Возвращения? Я вдруг понял, что уже не разделяю свое прошлое и настоящее, как будто между ними ничего и не было, а я просто долго спал или был болен...
 - Что такое, Эриол? - спросил Арас.
 - Ничего... Я тоже был там.
 По лицу Араса скользнула тень удивления, но он вспомнил мой рассказ и кивнул. Похоже, теперь он ожидал от нас чего угодно.
 - А потом, Арас? - нетерпеливо спросила Лалайт, и он вернулся к прерванному рассказу.
 Финнурну удалось уцелеть, и он ушел вместе с немногими оставшимися, среди которых был и Арас, вниз по реке. Погони, к счастью, не было. После долгого пути отряд наконец остановился в том месте, где позднее вырос Минас Галендуин. С тех пор здесь все спокойно, кажется, правление Финнурна счастливее, чем у Эармира...
 - Пока здесь довольно спокойно. Тревожат иногда, правда, так что к чужим у нас относятся довольно подозрительно - впрочем, вы это знаете по себе. Вот и все, что я могу рассказать.
 Когда Арас кончил, была уже глубокая ночь, и дальнейшие беседы мы отложили на утро.
 Назавтра, пока менестрели и Лалайт спали, я попросил Араса, который оказался не занят, показать мне город. Он охотно согласился. Было еще рано, на улицах - почти никого. Немногие встречные смотрели на нас с удивлением - в основном на меня. Похоже, Минас Галендуин жил своей, замкнутой жизнью, новые лица здесь были редкостью. Я услышал несколько разговоров вполголоса, упоминавших о вчерашней истории у ворот. Эти трое, значит, уже полгорода известили...
 Вообще Минас Галендуин понравился мне. Он уже ничем не напоминал приют остатков разбитого войска. Вполне благополучный город. Интересно, сколько же времени прошло после той битвы? В мире людей я пробыл - на их счет - девятнадцать лет, но здесь прошло явно больше. Впрочем, неважно.
 Когда мы вернулись, Лалайт выразила нам свое крайнее недовольство по поводу того, что мы оставляем ее одну, а ей скучно, но после пламенных извинений Араса и моего рассказа о том, что в городе есть интересного, решила все же нас простить и даже спела два куплета из недосочиненной песни, на которую ее вдохновил вчерашний закат. Только Лалайт способна вне зависимости от обстоятельств радоваться всему, что видит. За что, собственно, ее и называют Лалайт. Хотя, наверное, это все же ее настоящее имя - Арас, ее брат, не обращался к ней никак иначе. В любом случае трудно было назвать ее правильнее.
 Мы снова долго разговаривали, посмеялись над вчерашней историей. Менестрели опять упрекали меня за несдержанность, но я только пожал плечами. Просто у меня такой характер. Я плохо умею вести переговоры и в чем-то убеждать - Эллуин справляется с этим лучше меня. Линдор примиряюще улыбнулся:
 - В любом случае хорошо, что Арас оказался здесь.
 - Приходится быть поблизости, что поделаешь! Они же и сами только и ждут случая за меч схватиться. А тут пришелец еще и первый начал. Но простите нас. Время такое.
 Все-таки случаются странные вещи - мы оказались в городе, где правит сын Эармира, в чьем войске я когда-то сражался, здесь живет Арас, брат Лалайт, и он в очень нужный момент оказался у ворот и был узнан сестрой. Правда, после встречи с менестрелями я уже не удивляюсь случайностям - если это случайности...
 Воцарившееся молчание прервал голос Линдора:
 - Прости нас, Арас. Вот уже второй день мы у тебя в гостях, но пока ничем не отплатили за твое гостеприимство...
 - Вы - друзья моей сестры, и этого достаточно... - возразил Арас, но Линдор уже его не слушал. Он потянулся за лютней. Тут уже на него с интересом посмотрели все, включая Эарлина. Линдор крайне редко брался за инструмент, оставляя песни брату, а сам получал похвалы как наставник. Но сегодня он оказался расположен иначе.
 И снова я помнил только, как рука Линдора тихо легла на струны. Я уже не видел ни его, ни Араса, ни комнаты - передо мной была другая картина: поздний вечер, узкая, извилистая лесная тропинка и я сам. Мне трудно идти от боли и усталости. Но уже недалеко до селения Синдар, и я направляюсь именно туда. А потом - хрупкая темноволосая девушка, открывшая мне дверь. И мои слова: "Я ранен... прошу тебя... впусти...". Она улыбнулась - и моей усталости как будто не было. "Кто ты?" - тихо спросил я. Она засмеялась и ответила: "Лалайт".
 Я увидел все это настолько ясно, как если бы это происходило сейчас. А потом я понял, что нахожусь в доме Араса, комната озарена закатом, и Линдор, закончив петь, отдает лютню брату.
 Арас ошеломленно смотрел на менестреля.
 - Откуда ты знаешь? - спросил он. - Да, я помню, все было именно так... Черная белка завела меня в глубь леса, в места, которых я не знал и никогда не видел ни раньше, ни потом... Была уже ночь, оставаться в лесу было опасно, а я не мог найти дорогу... И вдруг я услышал пение Лалайт. Она пошла к источнику. Оказалось, что я недалеко от дома. Но откуда ты можешь об этом знать? Я никому не рассказывал про эту белку...
 - Какая еще белка, Арас? - рассмеялась Лалайт. - Линдор пел о нас с Эриолом, о нашей первой встрече...
 - Я вспомнил то же самое, - улыбнулся я.
 - Но я все ясно видел... - проговорил Арас. - Линдор, скажи, о чем ты пел? Я не могу вспомнить ни слова...
 - Я не знаю, - коротко ответил Линдор. Больше он ничего не сказал. Эарлин промолчал. Впрочем, по-моему, он тоже мало что мог рассказать о Линдоре, хотя и был его братом.
 С улицы послышался голос: "Арас! Арас, ты здесь?". Кажется, это был тот самый страж, который не хотел нас пропускать. Арас неохотно встал и вышел. Мы слышали его разговор с пришедшим, но слов уловить не могли - говорили оба довольно тихо. Потом Арас повысил голос:
 - Вы без меня не можете свои дела решать?..
 Разговор опять продолжался вполголоса. И снова Арас:
 - Повторяю вам, он пришел с моей сестрой! Вам этого достаточно? Хорошо же вы охраняете ворота, третий день обсуждая одного гостя!
 Речь явно обо мне. Не даю я этим стражам спокойно жить! Даже на расстоянии я почувствовал, как запросился на волю Эллуин, но я сказал: "Отдыхай. Здесь друзья". Я прислушался, но уже опять ничего не было слышно. Несколько раз повторили имя Финнурна. Наконец Арас сказал:
 - Это все? Хорошо. А теперь прошу вас хотя бы до завтра оставить меня в покое!
 Он вернулся в комнату.
 - Это опять ваши знакомые. Никак не могут вас забыть. Похоже, среди охраны только и разговоров, что про неизвестного нолдорского воина и его меч.
 - Хороша же у вас охрана, если один мой Эллуин так их поразил! Передай Финнурну, что вряд ли на них можно положиться.
 - Думаю, ты это ему скажешь сам. Они ведь по делу приходили. Финнурн очень заинтересовался вашим появлением и хочет видеть тебя, Эриол. Именно тебя. И чем скорее, тем лучше.
 - Вот как? До завтра можно отложить?
 - Думаю, да.
 - Прекрасно. Этим вечером я не сдвинусь с места, даже если бы сам Феанор пожелал меня видеть. Мне давно не случалось хотя бы два дня просто отдыхать.
 - Я понимаю. А завтра я провожу тебя.
 - Спасибо, Арас.
 Лалайт, услышав новость, сначала забеспокоилась, подозревая, что причиной такого интереса оказалась вчерашняя история, а потом обиделась, что ее опять оставляют. Но тут ее утешил Эарлин, сказав:
 - Это хорошо, что ты останешься. Ты могла бы мне помочь с песней. Помнишь, у меня начинало что-то складываться? Теперь не ладится. Поможешь?
 - Конечно! - засмеялась Лалайт. Она бы и сейчас взялась за песню, но было уже поздно.
 На следующее утро я отправился к Финнурну. Арас указывал дорогу. Мы прошли вдоль реки, делившей город на две неравные части. Я впервые увидел ее в дневном свете: равнинная река, действительно как будто впитавшая в себя зелень полей, по которым она протекала, но не ставшая менее чистой и светлой. И город в золотистой дымке ясного утра... Я не очень люблю города, но Минас Галендуин нравился мне все больше.
 Наконец мы дошли. Арас пожелал мне удачи и исчез. У входа меня встретили двое Нолдор. Услышав, что Финнурн хотел меня видеть, они не задавали больше никаких вопросов - только вежливо, но настойчиво попросили оставить оружие. Я неохотно подчинился. Не люблю даже на короткое время расставаться с Эллуином, и будь здесь не владения Финнурна, меч у меня отобрали бы разве что силой. Да и то этим двоим со мной не справиться. С тех пор, как я был в войске Феанора, я привык оценивать любого вооруженного встречного как вероятного противника. Очень часто сравнение в мою пользу... "Подожди меня, друг", - шепнул я, и голубоватый камень на рукояти Эллуина чуть заметно блеснул мне в ответ.
 Меня проводили к Финнурну. Я знал его раньше, но все-таки с интересом взглянул на него. Финнурн напомнил мне Эармира - он был очень похож на отца. Может быть, правду говорят, что его мать была из Синдар, но тогда в Финнурне нет от нее почти ничего. Он Нолдор и никто другой. Что-то в нем было даже от... Феанора? Нет, скорее его брата - более спокойного и рассудительного Финголфина. Впрочем, не могу сказать - его я почти не знал. Финнурн слегка улыбнулся, глядя на меня, но тень печали на его лице не исчезла. След тягостных воспоминаний... Я ясно представил, как он, после гибели отца неожиданно оказавшийся во главе войска, в неверном утреннем свете уводит свой небольшой отряд от разрушенного города, каждую минуту ожидая погони и нового боя, которого уцелевшие не смогли бы выдержать. Память об этом бегстве навсегда осталась в его душе - и на лице...
 Взгляд Финнурна был выжидающим. Пауза явно слишком затянулась.
 - Приветствую Повелителя Финнурна, - произнес я.
 - Приветствую и тебя, мой соотечественник - если внешность не обманывает меня, - ответил Финнурн. - Не могу обратиться к тебе по имени, так как не знаю его...
 - Мое имя Эриол.
 Финнурн резко вскинул голову и долго вглядывался в мое лицо. Наконец он проговорил:
 - Мне знакомо это имя. И тебя я вижу как будто не в первый раз... Да, я помню в войске отца воина из Нолдор по имени Эриол. Я часто разговаривал с ним, любил слушать его рассказы о Феаноре. В сражениях с ним мало кто мог сравниться. Отец любил его... и я тоже. Но я сам видел его среди погибших в том последнем бою...
 - Это так, - кивнул я. - Но я - Эриол из Нолдор, сражавшийся в войске Феанора, а затем Эармира.
 Теперь Финнурн еще пристальнее вглядывался в меня. Недоверие в его лице постепенно сменилось удивлением.
 - Менестрели говорят, что такое случается...
 - Они говорят правду. Я действительно вернулся. Я помню город Эармира, помню и тебя, Финнурн. Ты изменился. В тебе появилась власть... и печаль.
 - Это так, - не сразу ответил Финнурн. - Но к чему говорить обо мне? Теперь я действительно узнаю тебя, Эриол - ты остался прежним. Таким я и помнил тебя. Я рад этой встрече.
 - И я.
 - Но расскажи мне, откуда ты теперь? Давно ли вернулся сюда? Как это произошло?
 - Я многое забыл и хотел бы забыть еще больше, но все же я могу рассказать. Это довольно странная история...
 Да, тот Эриол, которого ты знал, погиб вместе с последним отрядом Эармира. Но я снова вернулся на землю. Не здесь - в других местах, о которых здесь не знают. А там почти не знают о Средиземье. Живут там Люди, и дела до нас им нет. Хотя нет... не всем. Одна книга донесла туда весть о Средиземье, и некоторые поверили. Их очень немного, и в глазах остальных они - просто играющие дети. Они действительно играют, Финнурн, пытаясь создать хотя бы детское подобие того мира, который они так полюбили, и хотя бы временно уйти в него. И есть те, для кого все это больше, гораздо больше, чем игра. Они - выходцы из Средиземья, вновь родившиеся там и забывшие многое или почти все. Им ясно, что их друзья заняты детской игрой, но эта игра - единственная возможность хоть что-то вспомнить.
 Я был среди них, Финнурн. Сейчас мне трудно в это поверить, но это так - я не помнил почти ничего, не знал, кто я и откуда. У меня было другое имя, я жил точно так же, как все остальные, хотя и начинал понимать, что мое место не здесь. Единственное, что я помнил - то, что здесь меня звали Эриол и что я был эльфом из Нолдор. А иногда во сне мне являлся этот бой, земли, которые я видел раньше...
 Я помолчал, а потом в памяти вдруг всплыли уже полузабытые слова:
 - Обрывки снов - но это только сны - расплывчаты, размыты, словно тени, неясный блик тускнеющей луны, и меркнут краски тающих видений под тихий звон невидимой струны. Зачем нам вспомнить это не дано, зачем нам знать, что мы когда-то жили? И все же свято верим все равно в забвение того, что раньше было, а в памяти по-прежнему темно... Это слова из песни, которую сложили там, и она - о таких, как я, о потерявших дорогу назад...
 - Но ты здесь, - сказал Финнурн. - Значит, ты все-таки нашел дорогу?
 - Не сам. Об этом я и расскажу сейчас. Линдору и Эарлину, тем двум менестрелям, что пришли вместе со мной сюда, открыта дорога в тот мир, и однажды я встретил их. Я не сразу понял, кто они, не сразу узнал их в облике местных Людей. Зато они поняли, кто я. Не знаю, как это произошло, но песни Линдора смогли пробудить мою память. Смутные видения постепенно обретали ясность, я вспомнил забытый эльфийский, вспомнил собственную жизнь. Сейчас мне странно думать, что я мог забыть все это, и теперь уже моя жизнь там кажется мне только смутным видением. И когда Линдор и Эарлин решили возвращаться, я понял, что остаться не смогу, и ушел вместе с ними. Так я вернулся сюда.
 - Странные вещи я услышал от тебя, Эриол. Рассказывают, что есть земли, где ничего не знают о Средиземье, но до сих пор лишь ты один побывал там и вернулся сюда. Но я верю, что все было именно так. Ведь ты и раньше никогда не говорил о несуществующем.
 Финнурн долго молчал, а потом заговорил вновь:
 - Я хотел бы узнать еще об одном. По городу ходят разговоры о давно погибшей сестре Араса из Синдар, которая сейчас пришла вместе с тобой. Она тоже была там?
 - Да. Я знал Лалайт еще раньше - когда-то она дала мне, раненому, приют. Больше я ее не видел, даже не знал о ее гибели. Но когда Линдор, Эарлин и я на короткое время вернулись в тот мир, я встретил Лалайт и узнал ее. Она почти ничего не помнила о себе и обо мне, но я сумел напомнить ей. Так и она смогла вернуться. С тех пор мы все время проводили в странствиях, пока не пришли сюда. Правда, нас попытались не пустить...
 - В этом отчасти моя вина, - усмехнулся Финнурн. - Я действительно приказал не слишком доверять чужеземцам. Но и тебе не следовало хвататься за меч - один против всей охраны даже ты не смог бы выстоять.
 - Просто я не люблю, когда меня и моих друзей называют подозрительными бродягами.
 - Да, Эриол, ты такой же, как и был, - с улыбкой ответил Финнурн. - Ты так же вспыльчив.
 - Я знаю, что, возможно, неправ...
 - Не извиняйся, Эриол. Я хотел видеть тебя вовсе не из-за этой истории. У отца было мало воинов, подобных тебе, и ты и твой меч очень нужны моему городу. Я не Эармир, и вряд ли когда-нибудь мне удастся сравниться с ним. И все же, согласишься ли ты стать воином Финнурна?
 - Да, повелитель, - не раздумывая ответил я. Об этом я даже не мечтал. Опять оказаться среди моих соотечественников, сражаться в войске Финнурна, сына моего повелителя Эармира? Я никогда не стал бы сомневаться. Теперь Эллуин наверстает время вынужденного покоя...
 Финнурн кивнул.
 - Пожалуй, я ждал от тебя такого ответа.
 - Разве я мог бы отказаться?
 Нет, не мог бы. Теперь мне казалось, что времени, отделявшего сегодняшний день от моего пребывания у Эармира, вообще не было. Просто все шло своим чередом, и Эармира сменил его наследник - Финнурн. Я опять среди товарищей - уверен, некоторые из них пережили тот бой. Со мной Лалайт, нашедшая своего брата, и мои друзья - Линдор и Эарлин. Вот теперь я по-настоящему вернулся домой.
 
 10.09.99 15.15

Эриол ч.4 (Арвен, повесть)

2010-01-12T10:26:17Z

Aldarisvet: Новая страница: « Мой беспокойный сон прервало прикосновение к плечу. Еще не вполне проснувшись, я обер…»

Мой беспокойный сон прервало прикосновение к плечу. Еще не вполне проснувшись, я обернулся и заметил в полумраке блеск кольчуги. Это было настолько похоже на видения, не оставлявшие меня всю ночь, что я мгновенно вскочил на ноги, нащупывая отсутствующий меч. Но тут я все-таки понял, что передо мной всего лишь Сильринг.
 - Прости, - улыбнулся я. - Ты появился так неожиданно...
 Сильринг тоже улыбнулся, но выражение его глаз при этом не изменилось. Все тот же блеск льда...
 - Сколько раз я уже зарекался неожиданно появляться рядом с тобой! Я же помню, что однажды из этого вышло. И с тех пор меня преследует мысль, что когда-нибудь я не успею увернуться...
 - Ведь сейчас при мне нет меча.
 - И за то хвала Эру.
 Сильринг говорил о случае, едва не прервавшем нашу дружбу в самом начале. Это было еще в правление Эармира, в прежнем городе. Только что кончился трудный бой. Мы победили, но пришлось дорого за это заплатить. Сам я уцелел, но потерял троих друзей. Отчасти виноват в этом был я - ведь я мог вмешаться, мог помочь им, но слишком увлекся. Я помню, как стоял, сжимая рукоять Эллуина и ничего не видя вокруг от горя и от ярости - слишком запоздалой... И в этот момент Сильринг подошел ко мне и, тронув за руку, что-то сказал. Я не знаю, какое затмение на меня нашло. Следующее, что я помню - занесенный для удара Эллуин и потрясенный взгляд отпрянувшего Сильринга. Этот взгляд в последний момент удержал мою руку. Помню, что выронил меч и бессильно опустился на траву, повторяя: "Прости... Что я сделал... Что я мог сделать...". Помню, что едва держался на ногах, шел, как слепой, опираясь на руку Сильринга. Я не мог понять, что это было - раньше такого никогда не происходило, хотя позже, раз или два, подобные приступы ярости со мной случались. Сильринг не держал на меня зла - он понимал мое состояние, понимал, что это был момент безумия. Но с тех пор я не раз замечал, что он смотрит на меня с некоторой опаской, особенно если я при мече. Ведь Эллуин подчинится любой моей воле... А еще Сильринг не упускает случая напомнить мне об этом происшествии.
 - Так зачем ты разбудил меня, если так не хочешь заставать меня врасплох?
 - Важные известия. Скоро будет бой.
 - Прекрасно. Пусть хоть сам Моргот явится, и я и Эллуин будем только рады. Ты же и сам скучаешь в городе. Кстати, кто это так осмелел?
 Сильринг долго молчал и наконец ответил:
 - Они снова пришли сюда.
 Я хотел переспросить, о ком идет речь, но ответ был в ледяном взгляде Сильринга. Я вспомнил.
 Когда я снова встретился с Сильрингом, я долго не мог узнать его - так непохож он был на моего прежнего друга. Вот что с ним сделал последний бой войска Эармира...
 Сильринг был одним из немногих, кто вышел невредимым из этого сражения, но радоваться было нечему. У него было два брата, которых он любил больше всех и которым был защитой в любой битве. Но оба погибли в том последнем бою, а сражавшийся рядом с ними Сильринг по непонятной причуде судьбы уцелел. Уцелел, потеряв братьев, повелителя Эармира, почти всех друзей, потеряв любимый город, где прожил всю жизнь... Сильринг говорил, что первые дни его старались не подпускать близко к мечу и не оставлять одного. Со временем боль притупилась. Отчаяние не смогло взять над ним верх. Сильринг снова научился улыбаться, сошелся с оставшимися соотечественниками, но и у него, как и у Финнурна, навсегда остался в душе след пережитого - скрытая, но неутихающая ненависть к тем, кто лишил его братьев. С тех пор и появился этот лед в серых глазах Сильринга, и растаять он уже не мог. И сейчас я понял, что при упоминании прежних врагов эта ненависть опять проснулась. Печальная участь ждет тех, на кого она обернется...
 - Я понял, Сильринг, - сказал я. - Значит, опять набрались смелости. Столько времени прошло...
 - Сколько бы ни прошло, я не смогу забыть, - в голосе зазвучала сталь. - Я не знаю, кто причиной тому, что я остался один, и жив ли он теперь. Скорее всего - нет. Значит - причиной этому они все.
 Я лишь сжал его руку. Мне тоже было за что мстить - за себя самого, за годы без памяти...
 - Мы будем сражаться вместе.
 - Я знал, что ты скажешь это, Эриол.
 Потом Сильринг снова улыбнулся:
 - Что ты теперь думаешь? Не зря я рисковал пасть жертвой твоих воинских талантов? И где только ты всему этому научился?
 - На дорогах Средиземья. Ты не странствовал столько, сколько я, Сильринг, и перед тобой не было простого выбора: либо стать себе единственной достаточно надежной защитой - либо увидеть Залы Мандоса. Я предпочел первое.
 - Но ведь здесь нечего опасаться. А ты и в городе держишься, как среди врагов. Я редко вижу тебя без оружия. А история у ворот? А сколько еще раз ты хватался за меч без всякого повода?
 - Ты что, собрался учить меня миролюбию? Бесполезно. Здесь мы с тобой мало отличаемся. Потом, хотя я и люблю покой, но привык доверять себе и Эллуину, и мне не перемениться.
 - Пожалуй, ты прав. Так что мне остается, если уж никак нельзя не трогать тебя, все время помнить, далеко ли твой меч.
 - Вероятно. Впрочем, речь не об этом. Ты сказал, что скоро будет бой - откуда ты знаешь? Что происходит? Финнурну известно?
 - Я сам услышал это от Финнурна. Уже после заката в страшной спешке явились трое разведчиков-Синдар - в том числе твой приятель Арас - и своими новостями подняли на ноги почти весь город, и нас в первую очередь, один ты спал как убитый. С равнины идет войско, и это те же племена, что и в тот раз. Их уже замечали, но теперь они очень близко. Арас говорит, что видел, возможно, только передовой отряд, сколько их еще - Эру знает. Движутся быстро, на ночь, похоже, не остановились и, судя по всему, на рассвете будут здесь. Финнурн ждет тебя.
 Хотя и была глубокая ночь, город уже не спал, готовясь к бою. Если они рассчитывают застать нас врасплох, то у них ничего не получится...
 Финнурн еще раз рассказал мне, что происходит, и просил остаться при нем. Я отказался. Сидеть за стенами и ждать - на это я не согласен. Может быть, это безопаснее - хотя бы на время - но один раз мы уже досиделись. И я не ищу безопасности. Я буду среди тех, кто первым встретит врагов, вместе с Сильрингом, вместе с моими соотечественниками. Финнурн кивнул:
 - Будь по твоей воле, Эриол. Но помни - мне было бы жаль снова потерять такого воина, как ты.
 - Я вернусь, повелитель, - ответил я.
 Мне еще удалось увидеться с Лалайт. Она уже узнала от менестрелей, что произошло, и понимала, что удержать меня в городе не удастся. Она не плакала, не просила остаться - просто взяла меня за руку и долго смотрела в глаза. И мне потребовалась вся моя воля, чтобы найти силы попрощаться с ней и уйти. Она смотрела мне вслед, и ее серебристое платье как будто светилось в темноте. "Я вернусь", - прошептал я. Серебристая фигурка прощально взмахнула рукой и исчезла.
 А потом был бой. Был алый рассвет, ослепительный блеск вод реки и темная волна вражеского войска. Что ж, по численности они превосходят нас, но превзойдут ли по умению? По накопившемуся гневу и желанию отомстить? Рядом со мной бился Сильринг, и я снова не мог его узнать. Все же нашлось в мире пламя, способное растопить лед в его глазах, и это - темное пламя ненависти. Сколько бы ни прошло лет, он ничего не забыл - ни бегства, ни беспросветного отчаяния, ни одиночества. Ненависть направляла его руку, и от его клинка не было спасения.
 И была радость битвы рядом с друзьями и голубоватый блеск Эллуина, наконец покинувшего ножны. Вот она, награда за долгое бездействие! Наконец я снова в настоящем бою, а не в дорожной стычке, и в руке у меня - мой меч. Раньше случалось, что я сражался другим клинком, но тогда меня покидала обычная уверенность. С Эллуином же мы - почти одно существо. Я совсем не чувствую его веса, и рукоять так ложится в руку, что выбить у меня оружие невозможно. У меня нет ни щита, ни шлема - я достаточно доверяю Эллуину, и он еще ни разу не подвел меня. Он ли подчиняется моим молчаливым приказаниям? Или я по едва ощутимому толчку рукояти в ладонь угадываю его собственную волю? Я не знаю. Но никто еще не устоял в бою против моего Эллуина.
 Орков я не видел - только люди тех племен под властью Тьмы. Хорошо хоть лучников у них мало... С того боя, должно быть, сменилось уже не одно их поколение, но они тоже ничего не забыли. Их тоже вела ненависть. Исход боя решит то, чья ненависть окажется сильнее...
 Я давно потерял чувство времени и потерял счет противникам. Все новые и новые темные фигуры с искаженными яростью лицами, и снова вражеский клинок скрещивается с моим Эллуином, и снова враг не может одержать верх. Я чувствовал, что в Эллуине - та же ненависть, что и во мне, и я дал ему полную свободу. Раньше случалось, что я приказывал не трогать кого-то из противников или только выбить оружие у нападавшего, но теперь не осталось никаких запретов. Нет доспеха, который отвел бы удар Эллуина, и снова противник валился на землю. И казалось, что битве не будет конца...
 Завязавшаяся неподалеку схватка была явно неравной - четверо против одного, и далеко не из лучших воинов. Приблизившись, я узнал Араса. Он-то что здесь делает? Насколько я знал, Арас - лучник, мечом он владеет довольно плохо, и было ясно, что против этих четверых ему не выстоять. Щита он уже лишился, и хотя ему еще удавалось отбивать удары, надолго его сил хватить не могло. Противники Араса уже не сомневались в победе. Только об одном они забыли: я в стороне стоять не стану. Хотя Арас с самой нашей встречи смотрел на меня довольно косо, все-таки он брат Лалайт. Потому я и решил вмешаться. Арас меня не видел, и я не стал окликать его: он мог обернуться на мой голос, а отвлечься хотя бы на секунду означало для него верную смерть. Просто в следующее мгновение Эллуин обрушился на голову одного из четверых, и тот рухнул на землю, а вскоре та же судьба постигла и второго. Третьего убил сам Арас, которому появившаяся надежда вернула силы. Четвертый обратился в бегство - найти гибель где-нибудь еще.
 Арас с трудом перевел дыхание.
 - Спасибо, Эриол. Я уже надеялся самое большее на то, что хоть один отправится к Мандосу вместе со мной.
 - Ты не ранен?
 - Нет. Но долго я бы не продержался. Я не ожидал помощи от тебя...
 - Не благодари меня, Арас. Ты - брат Лалайт, и этого достаточно. Но что ты делаешь здесь? Оставался бы со своим луком за стенами...
 - Ждать, пока они придут? Не согласен. Не хочу бездействовать. Лучше не дать им подойти.
 Это было в точности то, что я сам говорил Финнурну. Я становлюсь все лучшего мнения о Синдар...
 - Что здесь происходит? - поинтересовался неожиданно подошедший Сильринг.
 - То же, что и везде, - усмехнулся я, а Арас добавил:
 - Они не лучше орков. Тоже нападают только группами. Если бы не Эриол, меня бы уже не было в живых.
 - Понятно, - кивнул Сильринг.
 Действительно, наши противники очень рассчитывали на свое численное превосходство, да еще и были неплохо обучены сражаться - потому этот бой и был таким трудным. Был уже полдень, но перевеса ни в нашу, ни в их сторону пока не наступало. Их войско несло большие потери (должен заметить, что я был не последним, кто способствовал этому), но и мы лишились многих, а обещанная Финнурном помощь из города все еще не пришла. Как все это напоминает мне тот бой... Но тогда очень скоро стало ясно, что поражение неотвратимо, а сейчас яркий солнечный свет вселял надежду. Я не чувствовал ни малейшей тревоги. Я твердо знал: второй победы им не будет. Пока что, несмотря на все потери, мы не дали им ни на шаг приблизиться к стенам. И не дадим. Минас Галендуин не разделит судьбу своего предшественника. Не знаю, почему, но я был уверен в этом...
 И словно в ответ моим мыслям, послышались радостные возгласы. Помощь все-таки пришла. Да, теперь не придется сидеть за стенами, ожидая, пока враг сметет передовой отряд и настанет черед тех, кто внутри. Нас им смести не удастся. Противнику неоткуда ждать помощи в чистом поле, и еще вопрос, на чьей стороне теперь численное превосходство...
 Интересно, где сейчас Линдор и Эарлин? Надеюсь, остались в городе с Лалайт. Если Арасу здесь не место (хотя я видел, что он, где-то раздобыв новый щит, опять вступил в бой, и на его счету уже было с десяток врагов), то им, менестрелям, и подавно. Сражаться умеют оба, и неплохо, мы втроем удачно отбивали нападения на дорогах, но когда идет такой бой, лучше им оставаться за стенами. Пока что я не видел ни одного из братьев и потому был за них спокоен.
 Но через мгновение от моего спокойствия не осталось и следа. Рядом с Арасом собралась небольшая группка его соотечественников-Синдар, и среди них я узнал знакомые лица. Линдор и Эарлин оба вступили в бой - тоже не захотели оставаться наблюдателями. И я вскоре понял, что был неправ, решив, что им здесь точно не место. Всегда считал, что воину и менестрелю не встретиться в одном лице, но сейчас... Линдор владел мечом немногим хуже, чем лютней, а Эарлин не отставал от брата, если не превосходил его. А я-то всегда считал себя их главной защитой! Да, странствия обучат сражаться кого угодно. На моих глазах от руки Линдора пали двое. Откуда у мирного менестреля такой огонь в глазах? Нет, Линдора мне не понять никогда... Вскоре я потерял менестрелей из вида, и это только добавило мне тревоги - какими бы хорошими воинами ни оказались оба брата, я все-таки не мог быть совершенно спокоен за моих друзей.
 Хотя удача теперь явно была на нашей стороне, победа не обещала быть скорой. Казалось, что ярость наших врагов возрастает настолько же, насколько уменьшается их число. Я не знал их языка, но понимал, какая ненависть к нам была в их выкриках. Они видели, что надежды у них осталось мало, но хотели по меньшей мере заставить нас дорого заплатить за победу - как и мы в том бою... Нет, не стоит об этом вспоминать. Сознание близкого поражения как будто добавляло им сил. И не все могли отразить их отчаянные атаки, даже те, кто считался среди лучших воинов. На какое-то мгновение битва разделила меня и Сильринга, а когда я снова увидел его, то заметил, что он сжимает меч в левой руке, а правая безжизненно повисла. Все-таки чей-то клинок смог достать его, но не смог вывести из строя: Сильринг, как и я сам, мог сражаться левой рукой ничуть не хуже, чем правой. Он по-прежнему в бою - это все-таки радость.
 - Сильринг, что у тебя? - крикнул я
 - Сам видишь! - отозвался он. - Двое так и не поняли, что происходит, а третий все-таки успел ударить. Правда, и он теперь отправился туда же, куда и первые два.
 - Поскорее бы им всем там оказаться!
 - Ты, я вижу, делаешь для этого все. Ты сам цел, Эриол?
 - Пока да. Удачи, Сильринг!
 - Удачи, Эриол!
 Он снова куда-то исчез - ввязался в новую схватку. Да и мне самому вскоре стало не до Сильринга...
 Они появились вчетвером, как это было и с Арасом. Но мне оставалось надеяться исключительно на себя. Да и окажись кто-нибудь рядом, я не стал бы ожидать помощи, а тем более - просить о ней. Все-таки я лучший воин, чем Арас, и справлюсь с ними сам.
 Первый был невысокого роста, смуглый, быстрый, как кошка. Он бросился на меня впереди своих товарищей и активнее всех пытался дотянуться до меня клинком. Он получил награду за свое упорство - Эллуин отсек ему правую руку по локоть. Он рухнул мне под ноги, и уже на земле его настиг второй удар - в сердце. Хорошее начало.
 Но остальные трое уже не так рвались вперед. Бой затянулся. Я не пропустил ни одного их удара, но и Эллуин снова и снова встречал лишь вражеский клинок. Не каждый меч выдержит такую встречу, но у моих противников оказалось надежное оружие. Сколько уже шел бой? Несколько минут? Или часов? Где-то продолжалось большое сражение, где-то были Сильринг, Арас, Линдор и Эарлин, где-то было все войско врага, но все это перестало для меня существовать. Был только этот клочок земли, трое противников и Эллуин - голубая молния в моей руке. Снова яростные удары, снова звон стали о сталь, снова бросок в сторону уводит меня из-под клинка... И все это - с молниеносной быстротой, так, что сознание не успевает следить за движениями руки. Они считают, что я не смогу долго выдерживать такой бой? Мне это не в первый раз. Я не поддаюсь усталости. Вот уже и второй мой противник не успел отразить удар, направленный ему в грудь, и возглас бессильной ярости встретил его гибель. Не будет вам победы!.. Сколько раз сегодня эта мысль возвращала мне силы! И третий, на мгновение замешкавшись, упал с перерубленной шеей.
 Теперь против меня только один. Почти одного со мной роста, но шире в плечах. Как и я, вооружен только мечом. Ну что ж, я утомлен боем, длящимся с самого рассвета, но и ему, думаю, пришлось не легче. Он не рискнул нападать в одиночку. Я сильнее. Я улыбнулся, уже заранее радуясь победе... Но в этот момент я увидел его глаза и пошатнулся, как от удара - такая ненависть была в этом взгляде. Ненависть ко мне, сразившему трех его товарищей, ко всем эльфам, к Минас Галендуину и повелителю Финнурну. Вот что дало ему силы продержаться до сих пор. Что ж, посмотрим, поможет ли тебе твоя ненависть...
 Я быстро понял, что рано радовался. Силой и умением мой противник не уступал мне самому. Раз за разом он искусно уходил от ударов Эллуина, раз за разом я отбивал его клинок, и так до бесконечности. Кажется, солнце уже клонилось к закату, а поединок все продолжался, и ни я, ни он не могли одержать верх. Эллуин все так же подчинялся моей воле, но я чувствовал, как постепенно тяжелеет легкий клинок, и рука уже с трудом поднимается для нового удара. Пальцы свело на рукояти, вся воля направлена на одно - выстоять. Сколько я еще продержусь? Вот опять я в последний момент отразил очередной удар. Мне помогает лишь то, что враг устал не меньше меня. Кто раньше не сумеет поднять руку с клинком?..
 Выкрикнув что-то непонятное, мой противник занес меч. Я отшатнулся назад, но слишком поздно - острие клинка рассекло мне лоб. Всего лишь царапина - серьезно ранить меня ему не удалось. Но на какое-то мгновение я был ослеплен залившей глаза кровью. Это мгновение стало тем немногим, что изменило положение в пользу моего противника. Мне показалось, что я вижу его довольную усмешку. Второй удар я отбил почти вслепую, наугад вскинув руку с мечом. Отразить третий страшной силы удар я не сумел - успел лишь немного податься назад. Боль обожгла грудь. Проклятая кольчуга все-таки не выдержала... Пошатнувшись, я упал на одно колено. Меч я не выронил, и рука все еще была поднята в защитном движении, но я уже ясно понимал, что теперь меня не спасет даже Эллуин. Четвертый удар будет последним. Неужели снова...
 Четвертого удара не было.
 Я еще успел увидеть, как мой противник роняет меч и оседает на траву. Успел увидеть рядом со мной неясную фигуру Араса - откуда он здесь? Услышал голос Сильринга, спрашивающий: "Что с тобой?" - но ответить ему я уже не мог. Рука с клинком бессильно упала, и измятая трава вдруг оказалась очень близко. Я еще успел почувствовать, как чьи-то руки подхватили меня, а потом наступила темнота.
 Что было дальше - я не могу сказать. Помню лишь, что в окружающей меня темноте вдруг послышался голос, шепчущий непонятные слова и повторяющий мое имя. Я хотел отозваться, но сил у меня не было. Голос продолжал звать, все яснее и отчетливей. Почему он так знаком мне?.. Я открыл глаза.
 Я лежал на траве. Шум битвы был едва слышен где-то вдали. Небо окрасил багровый закат. Я с трудом вспомнил, что со мной произошло. Мои раны были тщательно перевязаны, а надо мной склонился Линдор, тревожно вглядываясь в мое лицо.
 - Ты... звал меня? - с трудом выговорил я. Менестрель коснулся моей руки.
 - Лучше не разговаривай, Эриол. Да, это был я. К счастью, на это моих сил хватило. Ты не приходил в сознание несколько часов. Сейчас вечер. Бой уже почти окончен, кто из врагов еще жив - обратились в бегство. Уцелели немногие, и твоя доля здесь немалая...
 - Еще бы, Эриол! - послышался веселый голос Эарлина. - Линдор, как всегда, преуменьшает. Ты лучший воин Минас Галендуина - может быть, вместе с Сильрингом. Я песню сложу о том, как ты сражался! Вот только против последнего ты не выстоял. Хорошо, Арас и Сильринг успели вмешаться. Ты спас Арасу жизнь, и он отплатил тебе. Мы вынесли тебя из боя. Линдор все это время не отходил от тебя. Он ведь целитель...
 - И сейчас не отойду, - вмешался Линдор. - Хотя бы для того, чтобы не подпускать слишком разговорчивых. Но и не только...
 Его рука легла на мою грудь. Губы Линдора чуть шевелились - те же слова, что я слышал. И я почувствовал, что боль постепенно утихает, а силы возвращаются. Просто я очень устал, а иначе даже смог бы встать...
 - Лежи спокойно, - мягко, но настойчиво сказал Линдор. - Я сделал, что мог, но ты еще нескоро встанешь на ноги. Ты серьезно ранен, Эриол, и тебе нужен отдых.
 Но мне не давала покоя одна мысль.
 - Эллуин...
 - Он здесь, в ножнах, рядом с тобой, - сказал Арас, появляясь откуда-то из сумерек. - Когда ты упал, меч был у тебя в руке, и я долго не мог разжать твои пальцы. Вот, сам убедись, твой меч никуда не делся, - он взял мою руку и положил на рукоять Эллуина. Я улыбнулся. Теперь я могу быть спокоен.
 - А где Сильринг? - спросил я.
 - Я здесь, Эриол, - отозвался Сильринг. - Наконец ты очнулся! Я верю в умение Линдора, но все равно тревожился за тебя. Моя рука - пустяки, я сейчас почти забыл про это - спасибо Линдору. А вот ты действительно был в опасности...
 - Я в порядке, - улыбнулся я. - Со мной не так просто справиться.
 Сильринг на мгновение стиснул мою руку - как тогда, перед боем. Но я заметил в нем новую перемену. Рядом со мной сидел прежний Сильринг, тот, кого я знал при Эармире. Лед в его серых глазах исчез - осталась разве что тонкая кромка, смутное воспоминание о пережитой боли. Сильринг улыбался - как раньше. Вот теперь я снова встретил своего прежнего друга...
 - Ты опять стал прежним...
 - Да, Эриол. Я давно ждал этого боя. Я припомнил им и братьев, и повелителя, и друзей - всех... - снова сталь в голосе, но лишь на мгновение. Потом Сильринг неожиданно рассмеялся: - Мы победили. Поражения - в прошлом.
 Да, поражения - в прошлом. Финнурн оказался удачливее своего отца. А значит - Минас Галендуин может жить без тревог. И очень скоро я снова увижу Лалайт. Я обещал ей, что вернусь. Я сдержал слово, Лалайт...
 Я вдруг почувствовал, что смертельно устал. Меня клонило в сон, и я спокойно заснул на мягкой траве под полыхающим закатным огнем небом. Битва кончилась.
 
 11. 10. 99. 22.40

Эриол ч.3 (Арвен, повесть)

2010-01-12T10:03:28Z

Aldarisvet: Новая страница: « ...Мы шли по заброшенной дороге - менестрели, Лалайт и я. Да, Лалайт теперь всегда была с…»

Эриол ч.2 (Арвен, повесть)

2010-01-12T09:51:31Z

Aldarisvet: Новая страница: « ...Я снова здесь. В Москве. Нельзя сказать, чтобы мне вдруг стало скучно - нет, просто Ли…»

...Я снова здесь. В Москве. Нельзя сказать, чтобы мне вдруг стало скучно - нет, просто Линдор и Эарлин опять собрались сюда, а я уже так привык к их обществу, что не хотел с ними расставаться. Сколько времени прошло с тех пор, как я ушел отсюда вместе с ними? Может быть, года два. Может быть, гораздо больше. А иногда девятнадцать лет в Москве кажутся мне затянувшимся плохим сном.
 Мы идем по городу - Линдор, Эарлин и я, Эриол. Здесь снова лето, снова страшная жара. Но я привык. Мне приходилось бывать и не в таких местах, и ничего. Линдор и Эарлин тоже как будто не замечают жары - один что-то насвистывает, другой просто задумался. А я смотрю на дома и улицы. Неужели я прожил здесь девятнадцать лет? Не верится. У меня хорошая память, но я почти ничего не узнаю. Как давно все это было! Неужели когда-то я был студентом-филологом, неужели когда-то меня даже звали по-другому? Мне становится страшно при мысли, что я мог бы так и остаться здесь. Не подбери мы с Максимом на дороге из Ростова двух уставших путешественников... Нет, лучше не думать, что тогда было бы. Я вернулся домой только благодаря Линдору и Эарлину. Спасибо им.
 Ну что у меня за страсть ко всяким абстрактным размышлениям! Городской пейзаж, что ли, на такие мысли наводит? Там я ни о чем таком не думал. Просто радовался возвращению. И из этого состояния меня не могли вывести никакие неприятности - случается в дороге... От этого никуда не денешься. Орки, балрог бы их съел! Драться приходилось не один раз. Но я еще не забыл, как это делается, да и Линдор с Эарлином, хоть и менестрели, неплохо владеют оружием. Пока нам везет...
 Мои размышления прервал голос Эарлина:
 - Ты хоть места узнаёшь, Эриол?
 - С трудом. Знаешь, как бывает - попал когда-то в какое-то неприятное место и поспешил оттуда выбраться. Вот примерно так я Москву запомнил.
 - Ну точно Линдор! Не выносит городов, хотя и часто возвращается туда. Не знаю, не знаю. По мне, город как город, жить можно, - Эарлин свистнул, как будто отвечая какой-то птице. - Хотя если несколько лет... Сочувствую тебе.
 - Теперь это ни к чему. Я уже не представляю себя здесь. У меня ничего общего с этим местом.
 - Ничего, говоришь? А у тебя ведь друг был... Максим, кажется, его звали?
 Да. Максим. Мой бывший друг. Странно - я почти забыл его. Единственный человек, который знал, кто я такой. Да, мы дружили... до той встречи на дороге. Если раньше у меня и было какое-то чувство вины из-за того, что я фактически выкинул его из головы, что исчез, ничего ему не объяснив, то теперь, признаюсь, ничего подобного нет. Я уже с трудом вспоминаю его лицо. Он остался в прошлом вместе с институтом, с именем Антон (надо же, я еще помню его!), со всем этим длинным сном под названием Москва. Да, он как будто снился мне. А теперь я проснулся. Сны легко забываются...
 - Сны легко забываются, - повторил я вслух. Эарлин понял.
 - Ага. Значит, Москва - это длинный такой сон. Да еще неприятный к тому же. Снится, снится и никак не кончится. А потом все забываешь и не особенно-то жалеешь. Так?
 - Так, - улыбнулся я. Эарлин нравился мне. Веселый, разговорчивый, любит шутить, но при этом удивительно чувствует настроение собеседника и даже его мысли. С Линдором разговаривать было труднее - все равно что пытаться различить что-то сквозь туман. Мы уже давно знакомы, но я никак не мог разобраться в нем. Я так и не узнал, как его песня смогла пробудить мою память. Я не узнал, как в разговоре с ним я смог вспомнить полузабытый эльфийский (неужели я мог его забыть?). Зачем он снова и снова возвращается в Москву при всей своей неприязни к городам? Искать таких, как я? Значит, наша встреча не была случайностью? Он предвидел ее? Нет, я тут ничего не понимаю. Да и не надо.
 Небольшой парк, в который мы вошли, показался мне странно знакомым. Ах да - здесь я во второй раз встретил Линдора. Похоже, я не настолько уж и забыл Москву. Впрочем, не могу сказать, что я этим очень доволен. Плохие сны нужно забыть.
 Тихий перебор струн гитары помешал мне углубиться в очередное длинное размышление. Сначала я оглянулся на Линдора, но его гитара по-прежнему висела за спиной. Музыка слышалась из тенистого уголка парка. Я тихо подошел, отвел рукой ветку куста... На краю старой, полуразвалившейся скамейки сидела девушка лет семнадцати на вид. Насколько я помню жителей Москвы, такую внешность здесь редко увидишь (я, например, не встречал). Тонкая, хрупкая, удивительно правильное лицо, мягкая волна темных волос, большие серые глаза... Я смотрел на нее и не мог отделаться от ощущения знакомого, но полузабытого лица. Где я видел ее? Ну почему память меня подводит в самый нужный момент?.. Девушка не замечала меня, что было вполне понятно - меня довольно трудно обнаружить, если я этого не хочу. Что-что, а быть незаметным я умею... Тонкая рука снова легла на струны гитары. Девушка чуть слышно запела. Какой знакомый голос... Слова я разбирал с трудом - русский я успел уже несколько забыть. Хотя вообще у меня способности к языкам. В этом ничего удивительного - когда почти всю жизнь странствуешь, нужно уметь объясниться, куда бы тебя ни занесло. А меня заносило в разные места... Я прислушался внимательнее. "Спокойная ночь, прозрачный рассвет, в холодной воде мерцающий свет...". Когда-то я знал эту песню. Когда-то... когда жил здесь. Но вдруг девушка на мгновение смолкла, а потом начала другую песню. По-эльфийски. Я едва сдержал удивленное восклицание. Ведь я слышал эту песню, и даже, кажется, от нее... Когда это было? Где? И вдруг как будто вспышка в памяти, как две ноты: Лалайт. Ее имя Лалайт. Я помню. Мы встретились очень давно, во время одного из моих путешествий. Короткая встреча, но я долго не мог забыть ее. Не забыл и сейчас. Я слушал, и понемногу слабая вспышка все ярче освещала картину из прошлого. Лалайт. Она открыла мне дверь. После боя я едва держался на ногах. Засада... Впрочем, я легко отделался - повезло. Мне был нужен только отдых. Сколько времени я провел у нее? Несколько дней? А помню об этом и сейчас, через много лет. Ты помнишь, Лалайт?
 Ее голос снова смолк. И тогда я подошел к ней и негромко сказал:
 - Здравствуй.
 Она обернулась. Ее лицо было удивленным. Что и следовало ожидать при встрече с незнакомцем, да и вид у меня был после длительного перехода не лучший.
 - Здравствуй, - повторил я и назвал ее по имени: - Лалайт.
 - Ты знаешь меня?
 - Да. Правда, мы очень давно не встречались... Мое имя Эриол.
 - Эриол, - повторила она нараспев. - Да, знакомое имя. Мне кажется, я помню твое лицо... Да, мы виделись, но когда? Я все забыла, все...
 В ее словах была горечь. Я не ошибся: она такая же, каким был я, она из тех, кто догадывается о своем прошлом, пытается вспомнить и не может. Остаются лишь обрывки. У меня это были сны, у нее, наверное, - эта песня... Я смотрел на Лалайт, повторяющую, как во сне: "Я все забыла... Эриол... Я знала тебя..." - и мне было грустно. Я никогда не видел ее такой. Она всегда смеялась, всегда была веселой, за что и получила свое прозвище.
 - Нет, - вдруг сказал я. Она чуть вздрогнула. - Ничего не забывается. Я знаю это. Слушай - может быть, ты вспомнишь. Когда-то, очень давно, - начал я, как будто рассказывал сказку ребенку, - жила-была одна девушка. Звали ее Лалайт, а может быть, и по-другому, только никто не знал ее другого имени. Была она красивой и веселой, любила петь и смеяться. Ты помнишь? Мать Лалайт умерла, отец и брат где-то странствовали, но никто не слышал от нее жалобы, хотя иногда ей, должно быть, приходилось нелегко. Она радовалась птицам, цветам, звездам - всему, что видела вокруг себя...
 Никогда бы не заподозрил в себе дара рассказчика. Я говорил, а лицо Лалайт на глазах становилось таким, каким я его знал. Она снова улыбалась, серые глаза заблестели. Она узнала себя. Не знаю, впрочем, что она слушала - мой рассказ или собственные смутные воспоминания.Я продолжал:
 - Однажды вечером в дверь ее дома постучали. В пришедшем она узнала одного из Нолдор. А может быть, не узнала, а потом ей стало так казаться. Вспоминаешь? Он был обессилен сражением, к тому же ранен. Ему было нужно лишь одно - отдых. Раньше, чем через несколько дней, он был не в состоянии продолжать свой путь. Эти несколько дней он прожил в доме Лалайт. Сначала она стеснялась, не хотела попадаться гостю на глаза - ведь так? - но однажды он сам заговорил с ней. Его звали Эриол. - Странно говорить о себе как о ком-то другом, но нужно продолжать, как начал. - Он рассказывал Лалайт о своих странствиях, а она готова была слушать его целыми днями, как ребенок интересную сказку. Впрочем, она и была ребенком - Эриол был гораздо старше ее. Она не уставала слушать, а он не уставал рассказывать. Их встреча длилась лишь несколько дней, но он полюбил Лалайт. Да, полюбил - за красоту, за смех, за песни. Но остаться он не мог - снова его манили странствия. И он ушел. Лалайт он больше никогда не увидел, но всегда помнил о ней...
 Я поймал себя на том, что уже давно перешел с русского на эльфийский. Но Лалайт все понимала. Она смотрела на меня, а перед ее глазами, должно быть, снова проходила эта встреча, такая короткая и такая запомнившаяся. Вдруг она сказала - тоже по-эльфийски:
 - А конец был грустным. Ведь Лалайт тоже помнила Эриола, и никто из Синдар не мог для нее сравниться с ним. Так она и жила - одна... Потом в те места пришли орки... Эриол защитил бы ее, но он был далеко... - Снова на ее лицо как будто упала тень. - Я вернулась на землю здесь. Семнадцать лет... Я знаю, кто я, но ничего не помню... Только иногда мелькнет что-то во сне... И эта песня... Ты ведь слышал ее сейчас? Откуда я знаю ее?
 - Это твоя песня, Лалайт. Я помню. Я много раз слышал ее от тебя.
 - Так я могла складывать песни? Как странно... Вот, я же говорила, что ничего не помню, - Лалайт улыбнулась и вдруг заплакала.
 - Ничего... ничего... А может быть... так лучше... - говорила она сквозь слезы. - Лучше... не знать... Зачем?.. Зачем ты мне рассказал?.. Теперь я вспомнила... разве мне легче?.. Семнадцать лет... здесь... Я - Лалайт из Синдар... какая разница?.. Я не вернусь... никогда... не вернусь...
 Ее голос прервался. Она уткнулась лицом в мое плечо. Я почувствовал, как рубашка становится мокрой от ее слез. Я ничего не говорил - просто обнял ее за плечи и ждал, пока она немного успокоится. Потом я тихо сказал:
 - Не надо, Лалайт. Не надо. Не плачь. Ты же всегда была такая веселая... Лалайт... Успокойся... Вспомни, ты же никогда не грустила, что бы ни случилось... Я помню тебя совсем другой...
 - Что до того, какой я была? - с горечью произнесла Лалайт. - Я никогда не стану прежней. И если уж мне суждено прожить в облике московской студентки - зачем тогда знать, кто я? Эриол... Да, я помню тебя, я все помню, но ты пришел оттуда и скоро снова уйдешь. А я останусь. Я не смогу жить здесь, понимаешь? Я не выживу в этом городе. Помнить свою жизнь, свои песни, свою любовь - и знать, что здесь этого никогда не будет? Зачем я вспомнила? Зачем?
 На ее глазах снова показались слезы. Я опять стал успокаивать ее. Не помню, что я говорил, но мои слова подействовали. Теперь она могла выслушать меня, и я сказал:
 - Почему же не вернешься? Почему не станешь прежней? Не говори так. Это неправда. Ты не напрасно вспомнила, кто ты. Да, Лалайт, я оттуда, я вернусь обратно, но ты можешь вернуться со мной, можешь! Не надо думать, что прежнего не будет. Это не так.
 Она недоверчиво взглянула на меня. Откуда у нее этот потухший взгляд? Как могла она так измениться? Чего бы я не дал, чтобы увидеть прежнюю Лалайт!
 - Ты не веришь мне? Но ведь я был таким же, как ты. Мне самому сейчас трудно в это поверить. Я прожил здесь девятнадцать лет. Я тоже знал, кто я, но помнил еще меньше, чем ты. Я почти забыл эльфийский, а прошлое являлось мне только во сне. Неясные сны - вот все, что у меня было. Пока однажды я не встретил двух странствующих менестрелей - Линдора и Эарлина. Они пришли сюда - может быть, искать таких, как я и как ты, может быть, с другой целью - я не знаю. Знаю я лишь то, что их песни помогли мне вспомнить себя. Вспомнить свое прошлое, вспомнить эльфийский. И, когда Линдор и Эарлин решили уходить из Москвы, я ушел вместе с ними. Так я вернулся домой. Почему же не можешь вернуться и ты? Второй раз я не оставлю тебя одну. Неужели ты думаешь, что я способен на такое? Плохого же ты обо мне мнения...
 И мои слова сделали то, чего я так хотел. Лалайт улыбнулась - уже не сквозь слезы, а радостно. Глаза ее уже не блестели, а светились. Это снова была прежняя Лалайт, та, которую я любил и помнил. И голос ее был прежним - ясным и звонким:
 - Я знала, что когда-нибудь ты вернешься ко мне. Правда, не могла представить, что мы встретимся так... Скажи, ты пришел для того, чтобы я могла вернуться домой?
 - По правде говоря, я сам не мог представить себе это. Я пришел с Линдором и Эарлином. Вот они, наверное, знали, что здесь еще есть такие, как мы...
 - Не преувеличивай, Эриол, - вмешался неизвестно откуда появившийся Эарлин. - Не спорю, Линдор знает многое, но я не думаю, что...
 Ему не дал закончить сам Линдор.
 - О таких встречах догадаться нельзя. Но Эарлин прав, я здесь ни при чем. Это все сам Эриол. Я не знал, что ты способен на это...
 - Да ладно вам! - перебила Лалайт. - Мы снова встретились, я снова та Лалайт, которой была, так чего же еще? Я уйду вместе с вами. Не понимаю вашего недоверчивого вида. Я догадываюсь, что путь далекий, но вы меня не знаете. Я ведь очень долго не устаю. И потом, я же возвращаюсь домой. Какая тут усталость?
 Спорить с Лалайт было невозможно, да никто и не собирался. Мы уходили вчетвером - с нами была Лалайт. Все это напоминало мне мой собственный уход. Но мне помог вернуться Линдор, а Лалайт - я сам, чем был немало удивлен. Видно, прав Линдор, я сам еще не знаю своих способностей. И я этим не то чтобы горд, но во всяком случае доволен.

Эриол ч.1 (Арвен, повесть)

2010-01-12T09:36:49Z

Aldarisvet: Новая страница: « И снова рог, трубит все громче он, И блещет щит лазурной синевою, Огонь и дым, …»

И снова рог, трубит все громче он, 
И блещет щит лазурной синевою, 
Огонь и дым, холодной стали звон... 
А может, это было не со мною? 
И снова явь сменяет странный сон... 
 
 Я - Эриол, Мечтающий в одиночестве. Так оно и есть. Я эльф, Нолдор, волей Эру оказавшийся среди людей. Для них я обычный девятнадцатилетний студент-филолог по имени Антон (впрочем, я почти никогда не откликаюсь на это имя). Самим собой я становлюсь лишь в мечтах. И еще во сне. Уже давно я вижу странные сны. Сражения, стены крепостей, земли, которых я никогда не видел, и сам я не тот, каким меня знают... Но я уверен: все это когда-то было. Когда? Я не знаю. Наяву я ничего не помню - лишь бессвязные обрывки. И надолго остается непонятное беспокойство... Рассказываю я об этом только одному человеку - моему другу Максиму. Он, правда, явно считает меня несколько ненормальным, но в безопасной для окружающих форме. А сам он к моим странностям уже давно привык. И слушать меня ему не надоедает. А мне больше ничего не надо.
 Как-то летом, в страшную жару, нас с Максимом понесло в Ростов Великий. Самообразование. Это, как всегда, я ничего умнее не придумал. Впрочем, машину вел все равно Максим. Доехали без проблем, побродили, сфотографировали все, что можно, и покатили обратно. Максим полностью сосредоточился на управлении, я смотрю в окно и напеваю вполголоса мою любимую: "Зачем нам вспомнить это не дано, зачем нам знать, что мы когда-то жили?..". Прямо-таки про меня с моими снами эта песня. Но где-то на полдороге... У меня не хватит нахальства заявлять, что я обладаю даром предвидения, но я что-то предчувствовал. Я заметил этих двоих издалека - зрение у меня острое. И они сразу привлекли мое внимание. На первый взгляд ничего особенного - голосуют двое на обочине. Точнее, один голосует, а второй сидит, прислонившись к дереву. Оба темноволосые, в джинсах и рубашках с коротким рукавом, у обоих рюкзаки, у того, что стоит, за спиной гитара. Отправились на загородную прогулку, устали и хотят немного подъехать. Я не знаю, что на меня нашло, но я сказал Максиму:
 - Останови. Подвезем их.
 Максим попытался возразить:
 - Вот еще, неизвестно вообще, что за личности, мало ли, на неприятности нарвемся...
 - Я сказал, останови! - ледяным голосом повторил я. Максим только молча кивнул. Мой характер он знает, со мной лучше не спорить.
 Теперь я мог разглядеть их поближе. Они были очень похожи друг на друга: длинные темные волосы, правильные черты лица, светло-серые глаза. Только стоявший был немного постарше. Почему их лица показались мне такими знакомыми? Вид у обоих был такой изможденный, словно они от Москвы до Ростова и обратно шли пешком. Впрочем, неудивительно в такую погоду. Младший даже не поднял глаз на нашу машину. Видно, давно они тут прождали и уже потеряли надежду, что кто-нибудь их подберет. Старший подошел к нам.
 - Вы случайно не в Москву едете?
 Красивый голос. Я заметил, что говорит он с легким акцентом.
 - В Москву, - ответил я.
 - Не возьмете ли нас с собой? Нам, правда, нечем заплатить...
 - Ничего, - сказал я, прежде чем Максим успел вмешаться.
 Они устроились на заднем сиденье. Старший долго не мог найти место своей гитаре. Я видел его в зеркало. Почему мне кажется, что я уже встречал их где-то? И даже как будто хорошо знаю... То же чувство, что и в моих снах. Нет, странных личностей мы подобрали. Не похожи они на отдыхающих студентов. Во-первых - внешность. Старшему на вид было около двадцати - двадцати двух, его брату (судя по сходству, они были братьями) - не больше восемнадцати. Но их глаза были глазами тех, кто в жизни очень много видел. Глазами зрелых, опытных людей. Не бывает в двадцать лет такого взгляда. Что-то в них было... эльфийское, я бы сказал. Потом - акцент. Я видел немало иностранцев, говорящих по-русски, и в акцентах разбираюсь. Во всяком случае, в акцентах европейцев. Выговор нашей парочки не был похож ни на один известный мне. Странно, странно...
 Тем временем наши пассажиры, немного придя в себя после ходьбы по жаре, разговорились между собой. Сперва я не очень обращал на это внимание - до чужих разговоров мне дела мало. Потом прислушался... и сначала просто не поверил своим ушам. Они говорили по-эльфийски! Причем не на той смеси квэнийского с нижегородским, на которой изъясняются мои знакомые толкинисты (да и я сам, признаться, за девятнадцать лет среди людей стал говорить не лучше). Так говорят только на родном языке, или я вообще в этом не разбираюсь (а это вряд ли). Сделав такой вывод, я обернулся к братьям и заговорил с ними. Старший назвался Линдором, младшего звали Эарлин. Были они менестрелями и путешествовали, нигде не задерживаясь надолго. Сейчас они направлялись в Москву. Надолго ли? Куда они собираются дальше? Откуда они вообще? На эти мои вопросы они отвечали уклончиво или только загадочно улыбались. Я не стал настаивать. В конце концов, я и сам не очень склонен к откровенности.
 Я опять стал смотреть в окно, хотя интересного там было мало. Линдор, похоже, задремал. Вполне отдохнувший Эарлин выкопал откуда-то листок бумаги и карандаш и принялся что-то строчить, насколько позволяла не особенно ровная дорога. Не иначе, сочинял что-нибудь. Или впечатления записывал. Хотя какие в этот день могли быть впечатления, кроме жары - не знаю. Впрочем, они мне не рассказали, где они были сегодня, прежде чем выйти на эту дорогу в Москву. Мало ли...
 Наконец мы доехали до Москвы. Линдор тут же проснулся и сделал Максиму знак остановиться.
 - Приехали, - сказал он. - Спасибо вам. Спасли вы нас, можно сказать. Я-то уже привык, а вот Эарлин далеко бы не ушел. Мы и не надеялись кого-нибудь встретить. Не знаю даже, как вас отблагодарить...
 - Да ладно вам... - начал было Максим, но Эарлин не дал ему закончить. Он сказал, обращаясь ко мне:
 - Хочешь, песню спою? Сейчас только закончил.
 - На мне проверить хочешь? - усмехнулся я.
 - А что делать? От Линдора я одобрения не дождусь. Мне до него далеко... Ну, хочешь послушать?
 - Давай, - согласился я.
 Мы все выбрались из машины. Максим нашел что-то интересное под капотом и погрузился в исследования. В музыке он ничего не понимает и не отрицает этого. Я сел на траву, Линдор - рядом. Эарлин негромко запел. Никогда не слышал такого голоса - и вместе с тем в нем было что-то очень знакомое. Пел он по-эльфийски. Я почти забыл этот язык и мало что понял. Но меня не покидало ощущение, словно я вновь оказался там, где не был много лет. Очень много. Или увидел друга, о котором уже почти забыл. Это было очень давно, с тех пор все изменилось, и сам я уже другой, но вот я опять здесь (где - здесь? Не знаю...) - и словно не было этих лет. И от этого и радостно, и немного грустно.
 Эарлин смолк. Линдор одобрительно кивнул брату.
 - Понравилось? - несмело спросил Эарлин.
 - Очень. Очень красиво.
 Вот и все, что я смог сказать. Как всегда, не нашел слов. Но Эарлин понял и улыбнулся.
 Линдор, в продолжение всей песни не сводивший с меня пристального взгляда, вдруг встал.
 - Теперь - я, - сказал он, взяв свою гитару. - Слушай, Эриол. Ласто, - повторил он по-эльфийски.
 Он не стал спрашивать меня. Видно, знал, что я соглашусь.
 И тут началось что-то странное. Я не могу вспомнить ни слова из песни Линдора, не помню, о чем она была. Снова это ощущение чего-то давно забытого, что пытаешься вспомнить - и не можешь. Но оно продлилось лишь несколько секунд. Я взглянул на Линдора... Он это был или нет? Его лицо словно осветилось каким-то странным светом, серые глаза необычно заблестели. Ни следа прежней усталости. Такая же перемена произошла и с Эарлином. На плечах у обоих - серые плащи, темные волосы перехвачены серебряными обручами, у Эарлина на поясе - что-то похожее на кинжал... То, что я сначала принял за часы на руке Линдора, оказалось браслетом, испещренным тонкой вязью эльфийских букв. Мне только показалось все это? Или я увидел их настоящий облик? И местность вокруг нас уж точно не была московской окраиной. Когда я видел ее? Во сне. А может быть, и не только. Снова эти мрачные скалы, где-то вдали, кажется, водопад... Далеко, на горизонте, очертания цитадели... В черном небе - звезды... Эта картина уже давно просто преследует меня, но никогда она не была такой отчетливой. "Смотри... Ты помнишь это?". Слова Линдора? Или они сами всплыли в моей памяти? Я вгляделся внимательнее. Теперь цитадель была намного ближе. Я увидел ожесточенный бой у стен. Защитников оставалось совсем немного, и надеяться им было не на что - я сразу понял это. Один из них очень походил на меня. А может, это был я сам? Только очень давно, слишком давно, чтобы я мог сейчас вспомнить это... "Помнишь?". Я задал себе этот вопрос или снова Линдор? Нет, я не могу вспомнить. Но как знакома эта картина... Я был там... Но когда? И что было потом? Нет, не помню. Я снова посмотрел на обреченную цитадель... но картина, до того такая ясная, вдруг потускнела, смешалась, и больше я ничего не увидел.
 К реальности меня вернул голос Максима:
 - Антон! Да что с тобой, в самом деле! Ан... Ах да, ты же на это имя не откликаешься... Эриол!
 Я тряхнул головой. Не было ни скал, ни цитадели. По-прежнему светило солнце. Я сидел на траве, прислонившись к дереву, а Максим и оба менестреля очень удивленно смотрели на меня.
 - Что... это... было? - наконец проговорил я.
 Линдор улыбнулся.
 - Ты же видел.
 И все тут. Понятно, нечего сказать...
 - Не знаю я, что это было, - отозвался Максим, - но было что-то странное. Ты встал, какое-то время слушал стоя, смотрел ты вообще куда-то в пространство. И выражение лица очень странное. Ты как будто что-то говорил шепотом. Я стоял рядом, но ничего не разобрал. А потом ты вдруг пошатнулся и упал бы, если бы я тебя не поддержал. И взгляд у тебя был еще более отсутствующий, если это возможно. Я окликнул тебя - никакого результата. Я не сразу вспомнил, что на свое настоящее имя ты не отзываешься...
 - Его настоящее имя - Эриол, - вдруг подал голос Эарлин. Причем слово "настоящее" он произнес с особенной настойчивостью.
 - Честное слово, не могу понять, что на тебя вдруг нашло. Я знаю, что музыка на тебя сильно действует, но чтобы до такой степени... Ты что, правда не помнишь, что с тобой было?
 Я покачал головой.
 - Бывает. Редко, но бывает, - подытожил Максим, помогая мне подняться и сесть в машину.
 - Мы пойдем, - сказал Линдор. - Еще раз спасибо вам. Намариэ, Эриол!
 - Намариэ, - отозвался я.
 Они уже немного отошли, когда Линдор вдруг обернулся и негромко сказал:
 - Мы еще встретимся.
 На мгновение я снова увидел его в другом облике. А потом оба скрылись за поворотом.
 Пару минут мы с Максимом молча смотрели друг на друга.
 - Интересное кино... - протянул Максим. - Стоит мне с тобой куда-нибудь поехать, обязательно будет какая-нибудь странная история. Но эта парочка - это уже страннее всего. Хотя ничего не могу сказать, здорово. Я про песню этого... старшего. Мне даже показалось, что я понял... Там о каком-то сражении было, да?
 Я не ответил.
 - Эриол, ты что, заснул?
 - Нет, я тебя слушаю, - на самом деле я был просто не в состоянии слушать, все еще под впечатлением от песни.
 - Впрочем, понял я или не понял, это не так уж важно. Все равно здорово. Ты что молчишь?
 - Кто они? Зачем здесь? Я уже встречал их... Почему я знаю это? - проговорил я, обращаясь скорее к самому себе, чем к Максиму. Или еще что-то не более понятное.
 - Все с тобой ясно. Домой поедем или как?
 - Поехали. Слушай... ты... не обращай внимания. Сам знаешь, бывает у меня... И жару я не выношу.
 Вряд ли Максим поверил. Хотя он и знает о моих странностях. Несколько раз по дороге домой он пытался заговорить со мной об этой парочке, но я был решительно не в состоянии выговорить хоть что-нибудь связное. Перед глазами стояло одно: внезапно преобразившееся лицо Линдора и картина, пробужденная его песней. Как он угадал? Песня явно была импровизацией. Откуда он знает, кто я? Ведь мы никогда не встречались... Или это было очень давно, и я забыл об этом, а теперь вспомнил? Не знаю, ничего не знаю... "Мы еще встретимся", - сказал он мне. Хорошо бы...
 Через пару дней, когда я от нечего делать бродил по парку, кто-то окликнул меня:
 - Эриол!
 Так меня, в общем-то, называют все. Я уже говорил, что на другое имя я не откликаюсь. Я обернулся и увидел Линдора.
 - Маэ гаэваннэн! Как ты меня нашел?
 Улыбается: "Я же говорил, что мы встретимся, ведь так?". Вообще-то Москва довольно большая... Но я еще тогда успел понять, что от Линдора лучше не ждать конкретных ответов - бесполезно.
 Я не очень-то помню, о чем мы говорили - так, пустяки всякие. Говорил в основном Линдор. В Москве он был уже не первый раз и теперь сравнивал впечатления. А вообще он не любил городов - как и я. Все это время я вглядывался в лицо Линдора, пытаясь отыскать хоть какие-то следы той перемены. Нет. Он снова стал обычным студентом на отдыхе - если бы не этот странный взгляд. Только он и говорил, что происшедшее два дня назад - не очередное видение.
 В какой-то момент Линдор вдруг прищурился на меня:
 - Ты ведь говорил, что забыл эльфийский, Эриол!
 - Забыл. За девятнадцать лет и не такое за... - начал было я, но тут понял, что говорю это как раз по-эльфийски, причем совершенно свободно. Вот это уже было поинтереснее всяких видений (если это все-таки видение, в чем я сильно сомневаюсь)! Ведь я действительно не помнил этот язык, не помнил! Говоря с моими знакомыми толкинистами, я едва мог составить две фразы (а что они вытворяют с эльфийским, мне и вспоминать не хочется, так что я еще говорю вполне прилично). Песня Эарлина показалась мне знакомой, но я ничего в ней не понял! Значит, я все вспомнил? Да. Я свободно подбирал слова, мысли приходили мне в голову то на эльфийском, то на русском. "Так говорят только на родном языке, или я вообще в этом не разбираюсь", - сказал я про Линдора и Эарлина, а теперь мог бы и про себя. Великие Валар, что все это значит?! Одно из двух: или Максим прав и я уже окончательно схожу с ума, или...
 Не знаю, какой у меня был вид во время этого размышления, но, наверное, очень удивленный. Как ни странно, Линдор даже не улыбнулся. Наоборот, было впечатление, что все идет так, как он ожидал. Я услышал, как он проговорил: "Вот оно... Я не ошибся... Что дальше?..".
 - Что? - переспросил я.
 - Ничего... Мысли вслух. Старая привычка. Знаешь, я долго путешествовал один, Эарлин присоединился ко мне не так давно. Я привык разговаривать сам с собой, сочинять вслух... Ничего не могу с этим поделать.
 "Старая", "долго", "не так давно"... Я уже успел заметить, что в речи Линдора эти слова мелькали постоянно. Он старше, чем кажется. Во всяком случае, значительно старше меня. Насколько? Я не знаю. И снова я не стал спрашивать его о его путешествиях - чувствовал, что вразумительного ответа не дождусь... и что когда-нибудь я это узнаю. Откуда это чувство? Лучше и не задумываться. Со мной творится что-то совершенно непонятное, но я тут ничего не могу сделать. Остается ждать, что будет дальше.
 - А где Эарлин? - поинтересовался я.
 - Ходит где-то, птиц слушает. Где он в этом городе еще птиц нашел - непонятно. Я так кроме ворон ни одной не видел. Вот из-за них еще городов не люблю.
 Пауза. Что-то разговор не клеился. Наверное, я был слишком занят своими мыслями. В конце концов мы разошлись, договорившись, где увидимся в следующий раз.
 С этого дня мы встречались почти ежедневно. Максим искренне недоумевал, что со мной творится: если раньше я предпочитал его общество любому другому, то теперь почти совсем позабыл о его существовании (так он однажды выразился в разговоре со мной). Мы не виделись по целым дням, а если и виделись, то уже не было прежних разговоров. Максим о чем-то рассказывал мне, а я даже с трудом понимал, о чем он говорит, задумавшись о своем.
 - Да что это такое?! - не выдержал однажды Максим. - Ты меня вообще слышишь или нет? Извини, но я, наверное, от соседского кота дождался бы большего внимания. Я давно тебя знаю, знаю, какой из тебя слушатель, знаю, что ты вечно где-то витаешь, но это уже ни на что не похоже. С тех пор, как мы подобрали этих двоих, ты очень изменился. Бродишь целыми днями один, шепчешь что-то непонятное... Я слышал пару раз. Иногда, по-моему, ты даже не вполне понимаешь, о чем речь. Что с тобой, Эриол?
 Я улыбнулся - вышло довольно кисло.
 - Не беспокойся, Максим. Со мной все в порядке... хотя тебе, наверное, с трудом в это верится ("Совсем не верится", - пробормотал Максим). Но ты почти угадал - это с тех пор, как мы встретили Линдора и Эарлина. Помнишь, что я говорил тебе? Про мои сны, вообще про все это?
 - Ты это к чему?
 Я сделал ему знак не перебивать меня. Не люблю я этого.
 - Понимаешь, мы уже встречались. Я знаю это - только не помню, когда это было. Знаешь, как бывает - встречаешь старого друга и никак не вспомнишь его имя? То же и сейчас. Но я уже кое-что вспоминаю. О самом себе. Помнишь, я рассказывал тебе о той цитадели? Это не просто сон. Я действительно был там... когда-то. А еще... знаешь, я снова могу говорить по-эльфийски. И все это Линдор. Я думаю, что скоро вспомню все.
 - Да... ты говорил мне про это. И кто ты на самом деле... и что ты просто многое забыл... Но какое отношение это имеет к тому, что ты меня не слушаешь? И к тому, где ты пропадаешь?
 - А ты не понял? (Извини, если я немного резко выражаюсь.) Я встречаюсь с Линдором и Эарлином. Разговариваю с ними, слушаю их песни... С ними я становлюсь самим собой. Ведь я эльф, как и они.
 - Ясно... Это называется - куда уж нам, простым смертным... - мрачно усмехнулся Максим. А это было так, хотя мне и неприятно признаваться в этом - все-таки он мой друг...
 - Ты что, обиделся? Не надо, Максим. Я ничего не хотел сказать плохого. Не обижайся.
 - Да нет... ничего... что ты! Я все понимаю, Эриол. Своих, так сказать, нашел... Я все понимаю.
 Все-таки он, наверное, обиделся. Жаль. Я не хотел этого. Наверное, после такого моего извинения Максим точно сочтет меня ненормальным. Но что я могу поделать? Я сам понимаю, что происходит что-то странное... но оно нравится мне. Извини, Максим, если можешь.
 После этого нашего разговора я опять ушел - думаю, не надо говорить, куда. К ним. Я не мог обойтись без их общества. А что будет, когда они уйдут? Ведь Линдор говорил, что в Москве они ненадолго - не любят городов. Я их понимаю. Сам бы ушел отсюда куда подальше, если бы мог. Впрочем, город - это еще куда ни шло. Живу же как-то уже девятнадцать лет. Но если я снова останусь один - я не вынесу этого. Максим понимает меня, но все-таки это не то... Не знаю, что со мной будет. Хоть с ними уходи. Впрочем, я старался не думать об этом.
 Действительно, об уходе менестрели пока не говорили. Тем лучше. Почти все время я проводил с ними. Я мог говорить по-эльфийски, мог понимать песни Эарлина - прекрасные, но простые песни о море, о звездах, о листве - почти ни о чем. А вот Линдор... Я много раз просил его спеть, но ни разу не мог хоть что-то запомнить. Я видел, как он берет в руки гитару, слышал первый аккорд... а потом были только картины, похожие на ту, первую - сперва смутные, как во сне, но с каждым разом все яснее и ярче. "Смотри... Ты помнишь это? Это ты, ты сам. Это произошло с тобой. Когда? Можешь вспомнить?" - вот единственные слова, остававшиеся в моей памяти. Кто повторял их? Кажется, скорее я сам, чем Линдор. Почему его песни так действуют на меня? Как ему удается вызвать эти образы в моей памяти? Кто он? Зачем он и его брат оказались здесь? Я знаю, они пришли из Средиземья... Случайно ли мы встретились или они ищут таких, как я, - тех, кто оказался среди людей, кто пытается и не может вспомнить, кто он такой? Я все больше склонялся ко второму. Ведь я как будто чувствовал, что встречу их - тогда, на дороге. Или это мне кажется теперь? Не знаю, ничего не знаю. Но я благодарен им - за то, что становлюсь самим собой.
 Да, мое настоящее имя - Эриол. Я из тех, кто пришел с Феанором. Земли, которые я сейчас вижу во сне - Средиземье, каким оно было тогда. Я много странствовал, многое видел, был участником многих сражений - не хочу вдаваться в подробности, очень много было их на моей памяти. Мне везло, я пережил многих моих товарищей... Но тот ночной бой у стен цитадели, видение которого сейчас преследует меня, оказался для меня роковым... На землю мне суждено было вернуться лишь через много лет, в облике московского студента. До очень недавнего времени я и считал себя им. Нет. Мое имя не Антон, и мне гораздо больше девятнадцати. Я - Эриол, эльф из Нолдор. "Зачем нам вспомнить это не дано, зачем нам знать, что мы когда-то жили?"... Почему же не дано? Ведь я вспомнил, кто я. И если есть такие же, как я - почему и в их памяти не сохранились обрывки далекого прошлого? Почему однажды им не соединиться в единую ткань? Вот зачем оказались здесь Линдор и Эарлин. Зачем знать? Станет ли кому-то лучше от этого? Не могу сказать, но я бы предпочел помнить, кто я такой. Обрывочных снов для меня мало.
 Другое дело, что мне невыносима мысль о том, чтобы остаться одному. Прости, Максим, но прежней дружбе не восстановиться. Я знаю, что этот мир - чужой для меня. И раньше мне не слишком здесь нравилось, а теперь... Снова оказаться здесь в одиночестве? Сохранить лишь воспоминание о тех, кто пробудил мою память? Нет, я так не могу. Но что мне делать?
 ...Прошло несколько дней. И случилось то, чего я боялся - Линдор сказал:
 - Нам пора, Эриол. Мы уходим.
 - Куда? - едва выговорил я.
 - Домой.
 Я понял. Они возвращаются в Средиземье. А мне, значит, оставаться здесь? Нет, этого я не вынесу.
 - Я хочу уйти с вами, - проговорил я. - Мое место - там. Возьмите меня с собой, прошу вас!
 Откуда у меня эти умоляющие ноты? Никогда за собой такого не замечал. Но что делать, мысль о том, чтобы остаться, была совершенно невыносимой.
 Линдор задержал на мне взгляд.
 - Вот оно... Да, так я и знал... Ну что ж! Уйти или остаться - решаешь ты.
 А Эарлин весело улыбнулся:
 - Значит, идешь с нами, Эриол? Это хорошо. Знаешь, я рад, что мы встретились. Жалко было бы расставаться. Мы бы, может, еще вернулись, но когда... Ведь Линдору здесь не нравится. И правда что, не знаю, как тут жить можно. Так ты с нами?
 - Да.
 Да. Я решил уйти. Намариэ, Максим. Еще раз прости, если можешь. Пойми, иначе я не могу. Я возвращаюсь домой. Я не смог бы здесь остаться - теперь, когда я все вспомнил. Пойми это - ты же всегда меня понимал. Не знаю, увидимся ли мы еще. Может быть, я вернусь на время, может быть, нет. Ты помнишь, что я говорил тебе. Я - Эриол, эльф из Нолдор. Я возвращаюсь домой. В Средиземье. Намариэ!
 
 /дописано, видимо, рукой Максима/
 Больше Эриола я не видел. Равно как и этих двоих. Он говорил мне, что уйдет с ними, но мне не очень верилось. Думал, опять эти его странности... Он в последнее время стал просто на себя не похож. А теперь исчез. Грустно без него. Все-таки мы были друзьями. А теперь пустота какая-то осталась. Иногда думаю, что надо было идти с ними. Хотя куда уж нам, простым смертным...

Сказка о звонкой ночи (Франческа, сказка)

2009-12-17T15:40:33Z

Aldarisvet: Новая страница: « ...Мы не услышим друг друга: Стонет полночная вьюга, Кружево ткёт метель... ...В …»

...Мы не услышим друг друга:
 Стонет полночная вьюга,
 Кружево ткёт метель...
 
 ...В тот вечер общий зал постоялого двора под странной вывеской - чёрной, как ночное небо, усеянной кружочками подозрительно напоминающих монеты звёзд, перечёркнутой размашистыми неровными словами "Звонкая ночь" - был переполнен. Служанка, толстая угрюмая деревенская девица с багровым родимым пятном во всю щёку, разносившая жаждущим кувшины с жиденьким местным пивом и миски с наваристой бобовой похлёбкой - голодным, совсем сбилась с ног и разбила две глиняных кружки, за что заработала пару оплеух от коренастого рыжебородого хозяина, проворного и юркого, как хорёк. Хозяин сновал по залу туда и сюда - протестуя, уговаривая, улещивая - и казалось, как минимум три человека, одетых в одинаковые алые рубахи и фартуки неопределённо-грязного цвета, мечутся от посетителя к посетителю, умудряясь при этом каким-то чудом друг с другом не столкнуться.
 - Долго мне ещё ждать мою оленину, прах тебя раздери? - гневно проворчал в адрес хозяина массивный седовласый мужчина с тонкими породистыми чертами лица. По его бархатному камзолу змеилась толстая золотая цепь, столь ощутимо давившая на плечи владельца, что казалась скорее орудием пытки, нежели украшением. Его спутница, белокурое видение лет двадцати, с шёлково-печальными глазами дочери Севера, облачённое в бледно-голубое платье, коротко вздохнула и ничего не сказала.
 - Сейчас будет, добрый господин, - угодливо кланяясь, отвечал хозяин. - Ещё немножко вашего бесценного терпения, совсем чуть-чуть... Эй, ты! - прикрикнул он на служанку. - Чего ты там копаешься, не видишь разве - господа ждут жаркое из оленины!
 - Моё бесценное терпение уже давным-давно иссякло, - не унимался мужчина с цепью, - и если мне сейчас же! сей же миг!..
 Но тут служанка принесла требуемое, и мужчина, поворчав немного, что оленина старовата, жилиста и вообще больше смахивает на конину, а то, из чего питьё сделано, росло не в виноградниках Южного Эйреттхаа, а на полях северного Кастуэла, принялся за еду. Женщина сидела на лавке не шевелясь и лишь изредка подносила к губам тонкий надушенный кружевной платочек. Шумная подвыпившая компания, захватившая соседний стол, громко застучала по нему кулаками, требуя ещё вина - да живее! живее!
 - Ты не прикоснулась к еде, - обличающе-наставительным тоном произнёс мужчина, сыто рыгнув и бросив под стол - на радость поджарой собаке со злыми глазами - последнюю полуобглоданную кость.
 - Я не голодна, - вздрогнув и опустив глаза, пробормотала молодая женщина.
 - Да? Неужели? А может, ты хочешь пить? Эй, девка, вина для моей жены, да побыстрее! - возвысил голос седовласый.
 - Я не... - попыталась возразить голубоглазая, но муж цепко ухватил её за запястье одной рукой - на почти прозрачной коже отчётливо проявились белые следы пальцев - другой пододвинул собственную кружку, внимательно, без тени снисхождения заглянул жене в лицо:
 - Ты хочешь пить. И ты будешь пить. Поняла?
 Женщина молчала. Беспощадные пальцы ещё крепче сдавили запястье.
 - Поняла?
 - Да, - пробормотала она сдавленно.
 - Пей, - откинулся назад мужчина, удовлетворённо поглаживая подбородок короткими холёными пальцами с поблёскивающим на одном из них великолепным изумрудом. - Пей, - повторил он. - Сейчас принесут ещё.
 Женщина полоснула по лицу коротким ненавидящим взглядом - точно огненной плетью - и, выпростав руку из-под короткой тяжёлой накидки, отороченной черновато-серебристым лисьим мехом, неохотно дотронулась до кружки. Мужчина раздвинул губы в ледяной улыбке.
 - У меня будут синяки, - тихо сказала она.
 - Надень браслет с рубинами, что я тебе подарил. Никто не заметит, - с усмешкой посоветовал муж. И добавил - по-прежнему холодно: - Пей.
 Одарив его ещё одним ненавидящим взглядом и передёрнувшись от унижения, женщина залпом опрокинула в себя содержимое кружки; поперхнулась, долго кашляла - ярко-розовый румянец окрасил бледные щёки - муж и не подумал как-то на это отреагировать.
 Служанка с пятном принесла ещё вина и удалилась, машинально обтирая ладони о широкую серую юбку, сбивающуюся на бёдрах в складки. Компания за соседним столом утихла, оценивающе глядя ей вслед.
 - Пей, - приказал мужчина, наливая в кружку новую порцию терпко-красного, как гранатовый сок, напитка.
 Открылась дверь, и в общий зал, зацепив за низкую притолоку чёрным бархатным беретом, украшенным пером цапли, вошёл изящный молодой человек с тёмными волосами и не менее тёмными глазами, сияющими на его бледном и гладком лице, подобно чёрным алмазам. Ловко обогнул одноногого, грязного до невозможности нищего, облачённого в бурые лохмотья, привычно пристроившегося у двери - будто дремлет, и лишь неожиданно трезвый молния-взгляд нет-нет да и полыхнёт между чёрным небом век и чёрной землёй лица - и опустился за ближайший и единственный свободный стол.
 - Чего-нибудь поесть. Комнату на ночь, - лаконично сказал удивлённому хозяину новоприбывший. - И... и воды. Всё.
 При этих словах молодая женщина в голубом платье подняла глаза от столешницы. Пришелец перехватил этот взгляд и ответил ей дружелюбной лучистой улыбкой.
Женщина испуганно отвернулась.
 - Допивай своё вино, и пойдём наверх, в нашу комнату. - Мужчина тоже улыбнулся, но его улыбка больше напоминала звериный оскал. Женщина вздрогнула.
 - Нет, пожалуй, лучше мы возьмём вино с собой, чтобы нам не было так скучно. Не возражаешь, дорогая? - издевательски поинтересовался муж и, не дождавшись ответа, ответил сам: - Не возражаешь. Умница.
 Соседний стол затеял потасовку. Два бородатых мужчины - один повыше, другой пониже, один рыжий, другой чёрный, один - с хитрыми бегающими глазками прожжённого плута, другой - с сочной бородавкой на носу - сосредоточенно и молча тузили соседей.
 ...Молодой человек в берете задумчиво посмотрел вслед уходящей паре - ладонь мужчины по-хозяйски лежит на талии женщины - вздохнул, потянувшись правой рукой за кружкой с водой: левую его руку надёжно скрывал плащ. И залпом опрокинул в себя воду - точно так же, как молодая женщина незадолго перед тем - вино.
 
 ...Мы не увидим друг друга:
 В дом наш пришла разлука
 И распахнула дверь...
 
 ... - У нас мало времени.
 - Да. Я знаю. Только эта ночь, единственная ночь - наша первая и последняя звонкая монетка-ночь, ночь, когда мы слышим всё - даже то, что когда-то не услышали днём: голоса рождённых для нас...
 - А за ночью придёт рассвет, и ослепит наши глаза, и сделает глухими наши сердца - и при солнечном свете мы не узнаем лиц друг друга.
 - Я помню. Но не надо об этом, милый. В конце концов, у нас впереди ещё целая ночь. Целая звонкая ночь.
 - Хорошо, Элора. Если ты хочешь, я буду говорить о другом. Хочешь, я расскажу тебе о кудрявых облаках? Боги заплетают их в косы и связывают дождевой лентой, а когда лента развязывается - идёт дождь... А хочешь - я буду говорить о маленьких блестящих рыбках, названых сёстрах морского хрусталя? Как-то раз мне довелось видеть таких, когда я жил на севере - тамошние жители не ловят их и не употребляют в пищу... А когда наш отряд останавливался на ночь в горах - таких высоких, что протянутая вверх рука касалась звёзд, и, потревоженные, они осыпали нас облаком медовой пыльцы... - но нет, я же обещал не произносить слова "ночь" - прости меня, Элора...
 - Мне нравится, когда ты зовёшь меня по имени. В твоих устах оно звучит так, словно ты каждый раз придумываешь его заново.
 - Так оно и есть. Твоё имя - это подарок ночи, звонкой ночи, нашей единственной ночи... ну вот, я снова нарушил своё обещание - всё, молчу... Что это? Ты плачешь? Знаешь, единственная моя, слёзы скатываются по твоим щекам, точно капли морского хрусталя с ладони моря - не надо плакать, хорошая моя, если море будет пустым, кто улыбнётся нам серебряными глазами, кто засмеётся бронзовым смехом?
 - Я не плачу. Это просто... не знаю. У нас мало времени, а мне ещё надо успеть увидеть своё отражение в твоих глазах... Скажи: они взаправду черны, как гагат, или это оттого, что я вижу их сквозь сомкнутые веки?
 - Они черны, как мир, где нет тебя. Но сейчас ты в них есть, а значит... Впрочем, не знаю. Они такие, какими их видишь ты, любовь моя... Скажи: а твои волосы и вправду так же густы, как ниспадающие с неба пряди дождя, или они просто не хотят отпускать мои пальцы?..
 - Не знаю... Они таковы, какими их видишь ты...
 - ...Это несправедливо.
 - Что именно?
 - То, что мы только сон, что снится нам обоим. То, что горькое солнце, встающее над горами, высушит нашу память огненными слезами - и мы друг друга не вспомним, даже если и встретим... Ну вот, ты снова плачешь. Твои слёзы - как солёное расплавленное серебро, ты знаешь это?
 - Я не плачу. Это просто...
 - Что - просто?
 - Я никогда не слышала раньше таких красивых слов.
 - Это оттого, что я никогда не говорил с тобой раньше.
 - Не видел.
 - Не говорил. Ты не помнишь? Твои волосы были как лунный шёлк, ты грызла яблоко и шла мне навстречу по узким острым камням, и ветер хватал тебя за подол платья - белого, с синим узором... Тебе было пять лет.
 - Да? Так было? Я не помню... Ты, верно, обознался - у меня никогда не было такого платья...
 - Я не могу ошибаться. Сны не ошибаются, милая, - разве ты не знала? Взгляни в мои глаза, и ты увидишь в них меня...
 - Да... Я вижу, родной, я уже вижу - ты стоишь на камнях - на узких, острых камнях - стоишь и смотришь мне в лицо, и никак не можешь отвести взгляда, и сломанная ветка в твоей руке напоена кровью заката, точно горящий факел... Тебе шесть лет.
 - Ну, вот видишь! Так - было, ты же сама вспомнила!.. ...Что это?
 - Где?
 - Здесь. И здесь, и здесь.
 - Ах, это? Не обращай внимания, милый - коснись их губами, и никто не увидит, и даже я - не увижу...
 - Он бьёт тебя?
 - Кто?
 - Тот, с кем ты была до этой ночи. Тот, с кем ты будешь, когда эта ночь кончится. Тот, в чьё лицо ты всегда будешь вглядываться, пытаясь разглядеть за ним моё.
 - Он любит меня. Глупый... он думает, что любовь можно купить, и пытается купить - мою... А когда это у него не получается, начинает меня ненавидеть...
 ...да.
 - ...О чём ты молчишь, родная?
 - Вот интересно, этот двор всем дарит по звонкой ночи? Всем даёт встретиться с теми, мимо кого они когда-то прошли? Всем - или только нам?
 - Не знаю. Да и какая нам разница?
 - ...Что это?
 - Где?
 - Здесь. И здесь.
 - Не обращай внимания. Заслони рукой, если хочешь, и тогда их не увижу даже я...
 - Ты воевал?
 - Это не было войной. Скорее - бессмысленной бойней, когда за застилающим глаза кровавым дымом не видно лиц своих и чужих... Она обошла меня стороной, вздохнув где-то за плечом - ты видишь, мои волосы даже не успели поседеть, только двух пальцев нет...
 ...да.
 - ...О чём ты молчишь, родной?
 - О том, что у нас мало времени, и с каждым лучом солнца, вплетающимся в ткань небес, его становится всё меньше. О том, что наступает рассвет, и скоро ты забудешь меня. О том, как это горько и несправедливо - возвращать друг другу тех, кто друг для друга рождён, - и отнимать правой рукой то, что дала левая. О том...
 - Я не забуду тебя, Авест. Никогда. Я не смогу.
 - Элора...
 - Я вспомню тебя.
 
 ...Мы не узнаем друг друга:
 Годы - стрелою из лука,
 Что не находит цель...
 
 ...Рассвело. Заспанная служанка, с трудом выбравшаяся из постели хозяина, мела общий зал, зевая во весь рот. Вчерашние постояльцы уезжали - несмотря на ранний час, мужчина выглядел свежим и отдохнувшим, золотая цепь на его груди мерно вздымалась и опускалась в такт дыханию. Жена его, напротив, была бледна, как подснежник, старалась держаться от мужа подальше и прикрывала левую щёку длинными светлыми волосами. Правую руку её украшал широкий золотой браслет аляповатого вида с крупными рубинами. На ней было то же бледно-голубое платье, что и накануне, плечи укрывала та же отороченная мехом накидка. Пропустив жену вперёд, мужчина недовольно скривился при виде нищего, мирно спящего на пороге, но ничего не сказал и молча переступил через перегораживающую дорогу единственную ногу попрошайки. Хозяин угодливо предложил позавтракать - мужчина отрицательно мотнул головой, после чего они с женой наконец покинули постоялый двор.
 По лестнице загрохотали шаги, и в общий зал ворвался молодой человек в берете - правда, теперь берета на нём уже не было, да и щегольской костюм его не выглядел больше столь свежим и нарядным. Он остановился на пороге - глаза метались от человека с цепью, помогающего жене взобраться в седло, к молодой женщине, и медленная бледность начала заливать гладкое юношеское лицо. Она обернулась - короткий взгляд через плечо - глаза в глаза - немного удивления, недоумение, немой вопрос... не-узнавание... - отвернулась, и готовое птицей вспорхнуть с его губ имя упало вниз, жалобно всплеснув переломанными крыльями.
 Мужчина неожиданно ловко взлетел в седло, и в глазах его стыло презрение пополам с торжеством. Лошади бодрой рысью уходили в рассвет.
 Молодой человек, всё ещё стоявший на пороге, долго смотрел вслед уходящим. Проснувшийся наконец нищий открыл чёрные, как гагат, глаза и задумчиво почесался левой рукой, на которой не хватало двух пальцев. Ему тоже настала пора уходить. Толстая служанка стояла на пороге в обнимку с метлой, и выражение её лица было тупым и сонным.
 - Элора! - крикнул хозяин постоялого двора, и служанка, мигом очнувшись, заторопилась на окрик.
 
 Нам не прожить друг без друга...
 Пеплом испачканы руки...
 Скажи мне, где ты теперь?
 
 Мы не услышим друг друга,
 Мы не увидим друг друга,
 Мы не узнаем друг друга:
 Нам не прожить друг без друга...
 
 Москва, 14 февраля 2001г. AD

Сказка о медных крыльях (Франческа, сказка)

2009-12-17T15:20:12Z

Aldarisvet: Новая страница: « ...Эту сказку рассказывают во всём Мире - от людей заката до людей рассвета, от людей пе…»

...Эту сказку рассказывают во всём Мире - от людей заката до людей рассвета, от людей песка до людей моря; она бродит по Миру, меняя лица, как отражение в чёрной воде, и имена, как привольно дующий ветер - и везде её рассказывают по-разному...
 ...У этой сказки бывает разный конец - разный, как две стороны одного зеркала. Я расскажу вам оба, а какой из них лучше - решать вам...
 
 Их звали Ахой и Тиаэй, и они были братьями, но никто никогда не счёл бы их роднёй. Ахой, Старший - темноволосый узколицый мужчина со смуглой кожей и сросшимися густыми бровями - говорил мало и неохотно, тщательно взвешивая каждое слово, и не любил переводить время на пустую болтовню - хотя с кем ему, лесничему герцога Кастуэльского, живущему вдали от людей, на краю огромного леса, было болтать? Разве что с шаловливыми серохвостыми белками, трепетными молоденькими дубками, пойманными браконьерами да младшим братом, имя которого - Тиаэй - так и означало "Младший". Это был всегда тихий и задумчивый светловолосый юноша с гордой посадкой головы, нежными, по-девически мягкими руками и походкой такой лёгкой, что казалось - его ноги не касаются земли. Его часто было можно застать любующимся закатом, когда пронзённое верхушками деревьев небо пылает огненными сполохами башен-облаков, или ночным небом, густо усеянным звёздами, как тёмно-синяя мантия владыки - алмазными булавками... Тиаэй мог стоять так долго, очень долго - и глаза его наполнялись тихими слезами восторга, а душа пела и рвалась ввысь - к незнакомым, светлым и чудным далям... Но приходил Ахой - и всё заканчивалось. Башни волшебных замков становились облаками, алмазные булавки - просто звёздами, а Тиаэй - просто юношей, которого заждались дома, в скромной хижине лесничего.
 Однажды вечером Ахой спросил, останавливаясь рядом с братом и поднимая глаза к притихшему небу:
 - О чём ты думаешь, Тиаэй?
 - О крыльях, - ответил юноша мечтательно. - О сильных крыльях, которые позволили бы мне подняться к звёздам и мчаться наперегонки с ветром, купаясь в шёлковом блеске лунных лучей... Впрочем, тебе всё равно этого не понять, - добавил юноша, взглянув на брата остро и пристально.
 - Пошли домой, Тиаэй, - вместо ответа молвил тот.
 Больше они в тот вечер не разговаривали...
 А наутро Ахой впервые увидел Медные Крылья. Они лежали в густой непримятой траве, полускрытые сочными тёмно-зелёными стеблями и сухими красноватыми метёлочками, совсем рядом с той тропинкой, которая вела от порога хижины в лес. Крылья были слегка изогнуты по форме человеческой руки, к их внутренней поверхности крепились кожаные ремни, чтобы привязывать Крылья к локтям и запястьям хозяина, а начищенные до блеска медные перья сверкали на солнце. Ахой помотал головой, больно ущипнул себя за руку - и лишь тогда убедился, что Крылья не были плодом его воображения. Они - были.
 Не задумываясь над тем, что, собственно, делает, Ахой шагнул с тропинки, протянув руку к сверкающему чуду - и тут же отдёрнул её, словно испугался обжечься.
 "Это не моё, - стремительно промелькнуло у него в голове. - У каждой вещи есть свой хозяин, и если я возьму в руки Крылья - получится, будто я их украл... Это не моё!"
 И лесничий отправился своей дорогой, оставив Крылья лежать там, где нашёл, а когда он возвращался вечером с подстреленным оленем - ему уже было не до Крыльев, и он даже не бросил взгляда в ту сторону, где впервые их увидел.
 Через несколько дней, когда Ахой по приказу герцога шёл проверять, не расставлены ли в заповедном лесу силки на кроликов, он увидел Крылья снова. Мелкий дождик, забивавшийся в ноздри, как сухая дорожная пыль, моросил вот уже второй день подряд, позволив себе только несколько коротких передышек, но медные перья были все так же хорошо вычищены и все так же ярко блестели. Капли воды сползали по золотистому металлу - сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее - и вот на Крыльях не осталось уже ни капли.
 Остановившись, Ахой долго смотрел на Крылья - на сей раз не сходя с тропинки, и странные, будто бы и не его мысли шевелились в голове лесничего.
 "Это не моё, - подумал он каким-то чужим, незнакомым голосом. - У Крыльев нет и не может быть хозяина, они просто лежат здесь и ждут, но ждут - не меня... Это сказка, которую рассказывают не мне, и если я попытаюсь подслушать, то получится, что я её украл..."
 Когда чужие мысли кончились, Ахой постоял на тропинке ещё немного - на случай, если ему придёт в голову что-нибудь ещё - но ничего не приходило, и, низко поклонившись Крыльям, Ахой отправился своей дорогой.
 В тот день он наткнулся в лесу на браконьера. Сначала тонкая оперённая стрела со стальным наконечником просвистела у него над ухом, пригладив чёрные непослушные волосы, и вонзилась в ствол старого могучего ясеня, легко пробив броню из его нижних веток, а через несколько ударов сердца обнаружился и сам браконьер - угрюмый бородатый детина одних с Ахоем лет, в медвежьей шапке мехом наружу и зелёной шерстяной куртке. У ног бородача лежал наполовину освежёванный олень, а в руке - трепетала новая стрела, не успевшая ещё коснуться тетивы. Раздвинув губы в непринуждённо-приветливой улыбке, Ахой показал бородачу лезвие охотничьего ножа с удобной костяной ручкой - и тот, рассудив, что лесничий метнёт в него нож куда быстрее, чем он выпустит стрелу, с недовольной гримасой на лице положил лук к ногам.
 ...Когда они проходили мимо Крыльев, Ахой заметил, что в безразличных прежде глазах браконьера загорелось подобие интереса - и, процедив сквозь зубы что-то недовольное, подтолкнул пленника в спину, чтобы тот шёл быстрее и не оборачивался...
 С той поры Ахой взял в привычку здороваться с Крыльями каждое утро, проходя мимо них по узкой упругой ведущей в горку тропинке. Крылья отвечали ему молчанием - только загадочно блестели медные перья, не тронутые ни человеком, ни зверем, ни непогодой.
 ...Однажды Ахой заболел. Лихорадка вцепилась в него так же крепко, как паучок - в колеблемую ветром седоватую осеннюю травинку, и, основательно потрепав, выбросила на берег - слабым и беспомощным, как новорождённый котёнок. Идти в лес на охоту в таком состоянии Ахой не мог никак, а за время его болезни еда в доме уже успела подойти к концу - так что Тиаэй, порядком обессиленный двумя бессонными ночами у постели брата, только коротко вздохнул, выслушав его еле слышную просьбу, и шагнул за порог.
 Утро было прохладным и неярким, затянутое влажными сероватыми крыльями Птицы небо - тусклым и низким, а одетые в почти не греющую золотую парчу деревья - нахохлившимися и насупленными. Серая и хрупкая подсыхающая трава покорными кругами легла на землю, не желая подниматься даже ради подталкивающего её под бока гулёны-ветра, и яростным медным огнём пылали в этой траве ждущие Крылья...
 О нет, Тиаэй не побежал к ним сломя голову, не кинулся опрометью к своей мечте, выбравшей этот осенний день, чтобы уверенной и мягкой поступью войти в его жизнь. Он сделал шаг с тропинки, потом ещё и ещё - и Крылья послушно легли ему в руки - как ребёнок, отыскавший отца, как меч, нашедший хозяина, как сказка, обретшая наконец своего слушателя...
 И небо распахнуло перед ним свои двери.
 ...Он летел всё выше и вперёд, и звёзды улыбались ему холодноватыми серебряными губами, и луна - горошина в клюве Птицы-летящей-над-миром - тихо шелестя туманной кисеей, проплыла у него над головой. Он летел - и его полёт был прекрасен, и коротко сверкали жаркие перья его Крыльев - он не смотрел вниз, только вверх и вперёд, вверх и вперёд - небо звало его душу...
 
 ...На этом рассказчик обычно смолкает, добавив торжественным тоном: "Бойся смотреть под ноги и не увидеть звёзд у себя над головой", и мелкие рыбки-медяки, среди которых изредка посверкивает серебряный бок более крупного их собрата, весело сыплются в протянутую ладонь, заставляя рассказчика удовлетворённо откашляться, прежде чем приняться за новую сказку.
 Но так бывает не всегда...
 
 ...и властно превратило сердце в солнце...
 Забеспокоившись, что Тиаэя долго нет, Ахой нашёл в себе силы встать и выйти на крыльцо. Он ещё успел увидеть в сером осеннем небе летящего человека и узнать в этом человеке брата. Когда тот исчез вдали, лесничий опустил взгляд на потемневшие от непогоды деревянные ступеньки - и обнаружил, что они расплываются у него перед глазами, подёргиваясь мелкой рябью... Не сразу он понял, что плачет.
 ...А наутро Крылья появились вновь - на том самом месте, где и в первый раз, и блеск их по-прежнему слепил глаза. Они пролежали там всю зиму - а она была долгой и снежной, но крошки снега отчего-то не прилипали к медным перьям, и проходивший мимо Ахой каждый раз старательно отводил глаза, думая про себя: "Медные Крылья - это сказка, рассказанная не для меня", - и щемящая печаль заполняла его душу.
 Но всему на свете когда-нибудь приходит конец. Наступила весна, оглашая лес звонким птичьим гомоном, рыхлый и ноздреватый темнеющий снег жался поближе к деревьям, ища под ними защиты от палящих солнечных лучей, а Ахой снова шёл в лес, сопровождаемый верным Кальмом - огромным лохматым молчаливым псом, ещё совсем молодым, но уже способным в одиночку справиться с матёрым волком. Кальм, тогда еще совсем маленький и слепой щенок, появился в хижине Ахоя той осенью, когда ушёл Тиаэй, и был единственным существом, скрашивавшим лесничему долгие зимние месяцы одиночества. Ещё некоторое время назад Ахой ни за что не пошёл бы в лес без своего пса - прошёл слух, будто браконьер, которого осенью поймал Ахой, умудрился обмануть людей герцога и сбежал прямо из повозки, в которой смертников везли к виселице - и его якобы видели где-то в окрестностях леса... Но как-то раз, проходя мимо Медных Крыльев, Ахой увидел - или подумал, что увидел: перья горят ярче обычного, а кожаные ремни, которыми Крылья должны крепиться к рукам - разорваны. Показалось то ему или нет, но о бородатом браконьере никто больше не слышал, и вскоре Ахой перестал брать с собой в лес каждый раз верного Кальма. Он оставил бы его сторожить дом и сегодня, но когда уже собирался затворить за собой дверь хижины, - пёс наградил его таким выразительным взглядом, что смутившийся хозяин кликнул его с собой...
 Где-то впереди хрустнула ветка, и разом насторожившийся Ахой потянул стрелу из колчана за спиной - он давно уже не ходил в лес без лука. Но то оказался не браконьер, а всего лишь чумазый парнишка лет десяти - тощий и щуплый, босой, в драных дурно залатанных штанах и ещё хуже залатанной рубашке - с охапкой хвороста, прижатой к груди. Застигнутый на месте преступления, мальчишка застыл, как столб - только опустились руки, выронив драгоценные ветки на землю, да таращились васильковые испуганные глаза под светлыми ресницами. Вздохнув, Ахой убрал стрелу, молча и почти ласково взял малолетнего нарушителя за ухо и потащил за собой, в душе удивляясь, отчего тот не задал стрекача.
 Отчего - выяснилось уже через несколько шагов. Мальчишка не шёл - ковылял, наступая на одну ногу и подволакивая вторую, всем туловищем раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы сохранить равновесие. Ахой невольно сбавил темп, а через несколько сотен шагов и вовсе остановился, давая возможность отдышаться своей нечаянной добыче. Мальчишка сверкал исподлобья глазами, с вызовом и страхом косясь на лесничего, и вообще старался держаться с достоинством, насколько это возможно, когда твоё ухо у кого-то в руках. Наверное, ему было очень больно - но он молчал, не пытаясь ни разжалобить своего мучителя, ни оправдаться перед ним. Ахою пришлось по душе такое поведение, а при мысли о том, сколько терпения и труда понадобилось несчастному мальчишке, чтобы собрать ту охапку хвороста, он уважительно кашлянул и, помедлив, выпустил ухо, взяв пленника за острое костлявое плечо.
 До края леса они добрели не скоро. Кальм, который никак не мог понять, зачем его обожаемому хозяину понадобился какой-то грязный оборванец, с явным неудовольствием трусил сзади. Около Крыльев Ахой снова остановился, давая отдых спутнику; поколебавшись, спросил:
 - У тебя есть родные?
 Паренёк уставился в сторону и сделал вид, что не слышит. Пришлось слегка встряхнуть его и повторить вопрос:
 - Родственники у тебя есть?
 Упрямо закусив губу, мальчишка еле заметно качнул головой. Это означало "нет".
 "Кто узнает, если я отпущу его?" - подумал лесничий.
 Мимо проскакала на двух ножках какая-то пичуга, клюнула голую на непросвещенный человеческий взгляд землю и упорхнула, покосившись на мальчика внимательным чёрным глазом. Тот проводил её долгим взглядом, в котором мешались зависть и восхищение.
 - Ты хотел бы научиться летать? - неожиданно спросил Ахой, проследивший за его взглядом. Паренёк, вздрогнув, повернулся к нему, и на детском личике читалось мрачное: "Издеваешься, дядя? Да?"
 - Подожди здесь, - приказал лесничий и, окончательно уверившись, что поступает правильно, шагнул с тропинки. "Всё равно эта сказка - не для меня..." Заветные Крылья легко дались ему в руки - так же легко, как после - легли на плечи мальчика, который недоверчиво-стоически перенёс операцию затягивания кожаных ремней - почти с таким же растерянным лицом, как не понимающий, что происходит, Кальм.
 - Всё. Лети, - произнёс Ахой, отступая на шаг и любуясь делом своих рук. Парнишка не шелохнулся.
 - Руками маши, я кому сказал! - рявкнул на него Ахой. Это возымело действие. Неуверенно и робко мальчишка взмахнул Крыльями...
 ...и поднялся в воздух.
 Он не сразу поверил, что послушная и мягкая пустота не взбрыкнёт у него под Крыльями, как норовистая лошадка, жаждущая сбросить седока на землю - а когда поверил, то начал кувыркаться в воздухе, захлёбываясь своим немыслимым счастьем, смеясь и плача одновременно, крича что-то сорванным голосом - и эхо послушно повторяло за ним его крики, а крылья служили ему так верно, как никогда не служили собственные ноги...
 Ахой стоял внизу, запрокинув лицо вверх, и щемящая тоска по небу и Крыльям начала уходить из его сердца, уступая место тихой радости - оттого, что рассказанная не ему сказка стала сказкой, рассказанной им.
 ...А потом небо распахнуло перед ним свои двери...
 
 ...Уставшим и охрипшим голосом рассказчик говорит: "Не бойся смотреть под ноги и не увидеть звёзд у себя над головой. Бойся смотреть в небо и не увидеть звёзд у себя под ногами...". А потом он смолкает окончательно, и уходит, не получив за свою сказку ни монеты, потому что слушатели его либо давно уснули, либо разбрелись по своим делам, устав от его двуликой истории, так непохожей на правду...
 
 ...и пустило его в свой пиршественный зал... И говорят, что с тех самых пор раз в году на небе появляются три звезды. Первая - маленькая, вторая - побольше, а третья - движущаяся по небосводу неровными скачками, точно собака, пытающаяся догнать своего хозяина.
 
 Москва, 29 декабря 2000г. AD

Сказка об утонувшей Принцессе (Франческа, рассказ)

2009-12-17T14:43:59Z

Aldarisvet: Новая страница: « ...Давным-давно, когда этой сказки еще и в помине не было, жила на свете Маленькая Принц…»

...Давным-давно, когда этой сказки еще и в помине не было, жила на свете Маленькая Принцесса. Правда, ее мама (а мама Принцессы была самой что ни на есть настоящей Королевой) периодически утверждала, что она уже большая девочка; но в ответ на это Принцесса обычно топала ножкой (иногда левой, иногда правой, а когда получалось - то и обеими сразу) и громко кричала, что она еще маленькая, маленькая, М А Л Е Н Ь К А Я и недееспособная, а раз так - то имеет полное право капризничать, кушая свою любимую манную кашку с орехами и цукатами, и требовать себе новую куклу с открывающимися и закрывающимися глазами всякий раз, когда старая кукла отправлялась на плаху за какие-то ее кукольные провинности, ведь после посещения плахи кукольные глаза уже не могли ни открываться, ни закрываться. Но Королева все равно оставалась при своем особом мнении и периодически излагала его в письменном виде; поэтому, чтобы меня не обвинили в сеянии и поливке раздора среди членов королевской фамилии, я, пожалуй, буду называть Принцессу просто Принцессой.
 Как я уже упоминала, Принцесса была Принцессой. И была она созданием практически очаровательным. Восхитительные золотистые локоны, ставшие таковыми не без помощи краски и химической завивки, струились по плечам, чудесные голубые глазки, каких не было ни у одной из ее кукол (в основном потому, что Принцесса настаивала, чтобы глаза ее кукол были какого-нибудь совершенно постороннего цвета - серые там или карие... или даже вообще черные...) - глазки ее могли открываться так же широко, как кукольные; а нос Принцессы частенько сравнивали со звездой. В основном этим занимались придворные поэты - ведь надо же им что-нибудь сравнивать со звездой, а сравнивать глаза - это так избито! А ротик Принцессы был похож на спелую вишенку. Разумеется, я не имею в виду, что ее ротик и в самом деле был похож на вишенку - просто так говорили придворные льстецы, а придворные льстецы, как известно, всегда знают о других людях больше, чем те - сами о себе, так что в данном случае я просто пользуюсь их оперативными данными. Прошу это запомнить.
 Носила Принцесса самые дорогие платья от известнейших кутюрье, а косметики у нее было столько, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Не то чтобы Принцесса пользовалась всей этой косметикой или там собиралась открывать салон красоты - для этого она была воспитана в слишком строгих правилах; просто надо же ей было как-то поддерживать отечественного производителя!
 Жила наша Принцесса в красивом белом дворце, который стоял на берегу красивого Бело... тьфу, синего моря. Это было очень тихое море, настолько мягкое и незлобивое, что его так и прозвали - Ласковым. На берегу моря росли финиковые пальмы с раскидистыми и трясущимися от постоянного ветра листьями. Дворец тоже был тихий (по крайней мере, никто никогда не слышал, чтобы он что-то говорил) и незлобивый. Правда, не исключено, что для дворца он казался немного слишком меланхоличным и задумчивым, но это никому не мешало, включая сам дворец. Во дворцовых садах росли сады, в них - пруды, а в прудах плавали какие-то жуки, неизвестные науке в лице Королевского Доктора, и красивые белые лебеди. Правда, хлеб из рук лебеди не брали - предпочитали пальцы, а когда кто-то пытался их погладить - шипели и кивали на торчащую посреди пруда табличку "Лебедей руками не трогать!", под каковой надписью более мелким почерком была сделана приписка: "И ногами не трогать тоже!" Все дорожки к прудам, кроме самых узеньких и неизвестных, заросли высокой тенистой и тернистой крапивой; она скрывала от глаз людских не только пруды, но и ощетинившиеся вьющимися розами беломраморные беседки (таблички "Руками не трогать!" на них не водилось; впрочем, настолько сумасшедших, чтобы их трогать, во дворце не водилось тоже). Рядом с беседками стояли позеленевшие от времени и злости статуи различных групп инвалидности: кто без руки, кто без ноги, а кто без одежды. И, что характерно, каждый винил в своем увечье исключительно соседа, виня его в пропаже руки, ноги или одежды - а иногда всего этого сразу и головы впридачу. Правда, зачем кому-то могла понадобиться чужая голова, если на плечах есть своя - история умалчивает; молчит она и том, как можно стащить чужую голову, не имея при этом своей. История вообще дама не очень разговорчивая... Но факт остается фактом: статуи винили в пропажах исключительно друг друга, и долгими лунными ночами предъявляли друг другу виндикационные иски, а когда наступало новолуние - замолкали и ловили кого-нибудь из людей, чтобы он эти иски рассматривал. Люди от этого сходили с ума, и много страшных историй рассказывалось во дворце про этих безумцев - так много, что никто не отваживался подходить близко к статуям в новолуние...
 Короче говоря, дворец, где жила Принцесса, был именно таким, каким и полагается быть королевским дворцам: благовоспитанным и благоустроенным. И Принцессе жилось в нем совсем неплохо, только немного скучно. (В скобках замечу, что жила она там не одна, а вместе со слугами, фрейлинами, Королевским Доктором и мамой-Королевой. А вот папы-Короля у Принцессы не было: много лет тому назад он сбежал от жены с ее любимой кошкой.) Но чего у принцесс не отнять, того не отнять: развлекаться они умеют. Не сказать, чтобы окружающим было от этого особенно весело, но зато скучать не приходится. Ни принцессам, ни окружающим.
 И вот однажды Принцесса развлекалась, как могла: со всеми свойственными ее юной натуре жаром и вкусом. Она стояла на узком мостике, безжалостно стягивающем и без того узкую талию зеленого пруда, делала вид, что не умеет читать, и пыталась погладить лебедей. А лебеди делали вид, будто не знают, что Принцесса - это Принцесса, и шипели на нее, причем в их шипе явственно можно было разобрать нечто вроде "Пааальтссссы, паааальтссссы..." А тем временем слуги во дворце старательно делали вид, что никакой Принцессы вообще не существует, а раз не существует - то и потерять ее невозможно, а раз не потеряли - то незачем и искать. Возможно, они надеялись, что со временем им удастся увлечь этой в высшей степени занимательной игрой и Королеву, а возможно, они полагали, что Королева и так уже в нее играет, но так или иначе - Принцессу никто не искал, чем немало были огорчены как ее августейшее высочество, так и их лебединые превосходительства. Сему прискорбному обстоятельству радовалась разве что одна крапива, которой никто не мешал расти там, где хочет - правда, там, где она этому радовалась, никого не было, так что никто об этой радости и не узнал.
 Наконец их августейшее высочество изволили ухватить их лебединое превосходительство за одно из перьев их хвоста; превосходительство забыло о своем превосходительстве и вскричало дурным голосом, и воплю несчастного лебедя вторил могучий вопль испуганной Принцессы.
 Из зеленой Н2О на Принцессу смотрел маленький Русал. Вероятно, он слыл красивейшим среди русалов - точно так же, как Принцесса слыла красивейшей из принцесс. У него были длинные зеленые волосы, увитые водорослями и заплетенные в косичку, и высокое скорбное чело приятного нежно-зеленоватого оттенка; большие, немного раскосые глаза смотрели печально и выразительно; они как будто говорили: "Заткнись, зараза! От твоих воплей не только мухи, но и русалы дохнут!" Смущенная, Принцесса тотчас же умолкла. Русал улыбнулся ей - оказалось, что у него очень симпатичные зубы: мелкие, острые и серебристые, чем-то напоминающие акульи... возможно, тем, что росли в несколько рядов; правда, рот Русала казался крупноватым, а подбородок - немного слишком скошенным, но на тот момент Принцесса этого еще не успела разглядеть. Невольно она потянулась к нему, коснулась рукой воды - Русал отшатнулся, грациозно перевернувшись в мутно-зеленой воде - и исчез, напоследок плеснув хвостом и обрызгав Принцессу с ног до головы (чего, впрочем, не заметили ни Принцесса, ни ее платье). А потом плававший неподалеку лебедь заорал во второй раз, и маленькая зеленая ручка ушла в воду, унося с собой белоснежный трофей - очевидно, Русал не умел читать - а может, и умел, только под водой забыли поставить для него табличку... Так или иначе, Принцесса ничего этого уже не видела и не слышала. Она бежала по направлению к дворцу, совершенно не замечая, что ломится прямо через самые густые заросли крапивы, и кричала, разбрызгивая вокруг себя крупные слезы:
 - Русал! Мой Русал!!! А-а-а-а-а!!! Да-а-айте!!!!!
 Не то хуже будет, - закончила вдруг она почти совсем тихо.
 Добежав до дворца, Принцесса незамедлительно потребовала гадко и противно казнить гадкого и противного Русала, который живет в гадком и противном садовом пруду. Правда, через несколько секунд она свое решение изменила и потребовала его поймать, посадить в банку, и чтобы она, Принцесса, могла кормить его из пипетки. Правда, потом Принцесса передумала еще раз, велела немедленно вшить Русалу легкие и... но что "и", так и осталось неизвестным, потому что напуганная странным поведением дочери Королева позвала Королевского Доктора. Доктор осмотрел больную и вынес диагноз "крапивные ожоги 3-ей степени" Принцессе и приговор "смертная казнь через насильственное выпалывание" - крапиве, после чего крапива была насильственно выполота усилиями дивизии палачей, а Принцесса - насильственно накормлена манной кашкой с орехами и цукатами и уложена спать усилиями дивизии нянек, Королевского Санитара и Ее Величества Королевы лично.
 Правда, помогло это мало. Когда Принцесса проснулась (а проснулась она на удивление быстро), то тут же бросилась к пруду, не обращая никакого внимания на то, что крапиву выпололи, а на берегу пруда лежал Королевский Доктор и, приговаривая: "Ах вы мои хорошенькие, ах вы мои эндемичненькие, ах вы мои неизвестненькие...", пинцетом ловил неизвестных науке в его лице прудовых жуков. И вот эта-то невнимательность и стала для Принцессы роковой, потому что она была куда больше жуков, и поймать ее было куда легче. А пока Принцессу вежливо, но решительно препровождали во дворец, она наконец определилась и со всей ответственностью заявила, что желает, чтобы Русала все-таки посадили в банку - именно в банку, а не, скажем, в кастрюлю, и именно Русала, а не, скажем, Доктора, а потом...
 А потом им встретились слуги, и помогли Доктору инсталлировать Принцессу в ее покои, и там он поставил ей диагноз: прудоверие и русаломания, и сказал, что эти болезни опасны для здоровья, а лечатся они только прудоневерием и русалоотвращением, и еще - валерьянкой и манной кашей.
 И Принцессу стали лечить, а пруд посадили в карцер, предварительно депортировав из него лебедей. И пруд сидел в карцере и думал, отчего это он такой несчастный уродился, но поскольку он был довольно интеллигентным прудом, то не сказал вслух того, что думал. А Принцессу напоили валерьянкой, причем так напоили, что прямо-таки споили, из-за чего ее тихо возненавидели все кошки государства, которые и раньше-то ее не слишком жаловали. А коты возненавидели Принцессу громко. А манной кашей ее закормили так, что содержание манной каши в ее крови составило 35%. И еще Принцессе каждый вечер перед сном вместо сказок читали выдержки из огромной Диссертации, доказывавшей, что прудов не бывает, а Русалы являются исконными врагами Принцесс.
 Наконец лечение сочли завершенным. Принцесса свято уверовала в Диссертацию, цитировала ее большими кусками и привыкла душиться валерьянкой, и успокоенная Королева отправила дочь на морскую прогулку для укрепления здоровья - разумеется, не одну, а с фрейлинами.
 Это была замечательная прогулка. Белая лодка тихо скользила по зеленовато-голубой морской воде, такой чистой, что можно было рассмотреть светлое дно, кое-где поросшее темными островками водорослей, и серая тень лодки следовала за ними, мерно покачиваясь в такт движению волн. Принцесса сидела на скамейке, прикрытая от солнца большим белым зонтиком и фрейлинами, и ела сладкие финики, а косточки бросала в воду. Иногда она промахивалась, и косточки попадали в управлявших лодкой матросов, и тогда матросы вздрагивали и радовались, что это всего лишь финиковые косточки, а не, скажем, финиковые пальмы, а Принцесса улыбалась и радовалась, что автор Диссертации считал мифическими выдумками не моря, а пруды.
 - Смотрите, какой дельфин! - воскликнула одна из фрейлин - самая молоденькая - и ткнула пальцем куда-то вперед. Старшая из фрейлин хотела прочитать ей мораль на тему "как-невежливо-тыкать-пальцем-если-есть-зонтик", но вгляделась в дельфина и передумала.
 - Это же не... - начала третья фрейлина, но старшая не дала ей закончить:
 - Да. И в самом деле очаровательный дельфин. На мой вкус, слишком великоват для дельфина, но в остальном довольно дельфинистый, - делая ударение на словах "дельфин", "дельфина", "дельфинистый".
 - Так это называется "дельфин"? - широко распахнув наивные голубые глаза, спросила Принцесса, протянула к дельфину (как вы уже, вероятно, догадались, на самом деле это был наш старый знакомец Русал) длинные руки с обгрызенными локтями (их обкусывала специально обученная этому нелегкому искусству служанка) и томно прошептала:
 - Ой, дельфин, какой же ты хорошенький! А я-то думала, что ты Русал и мой исконный враг...
 "Сама ты дельфин", - подумал Русал мрачно, но мысли его были настолько громкими, что их услышал даже королевский дворец, не говоря уж о фрейлинах и Принцессе. Старшая фрейлина в ответ подумала, что ей тоже бы надо завести служанку для обгрызания локтей, а Принцесса решила, что слова Русала были комплиментом и не подумала в ответ ничего.
 Прогулка продолжалась еще долго, и все это время Русал плыл рядом с лодкой Принцессы. Мыслей его больше никто не слышал - либо он научился думать тихо, либо вообще перестал думать. Принцесса долго рассказывала ему о себе - про то, какая она красивая, и как сильно она любит манную кашку (хотя вообще-то предпочитает розы), и про то, что у ее любимой Мими столько платьиц, чепчиков, кофточек и гребешков, что они не помещаются в большой комод (Мими звали ее любимую кошку), и про то, что соловьи - это такие попугаи, потому что если выдернуть у них из хвоста перо, то они начинают кричать совсем как попугаи - впрочем, лебеди - это тоже такие попугаи, и...
 Короче, много чего она ему наговорила. Русал плыл рядом и терпеливо все это слушал, а вот у несчастных фрейлин всерьез разболелись уши, и их потом пришлось ампутировать, чтобы избежать сепсиса. А если бы прогулка продлилась еще чуть-чуть, то пришлось бы потом ампутировать им не только уши, но и головы, и неизвестно, как бы они после этого справлялись со своими обязанностями. Но, к счастью для фрейлин, солнце в тот день ушло на ночной перерыв немного раньше обычного (по всей видимости, рассказы Принцессы утомили и его), и Русал вернулся в море, на прощание вильнув Принцессе хвостиком. Она хотела взять белый зонтик и броситься за ним, потому что не успела что-то договорить, но ей не дали: фрейлины поймали ее за платье и зонтик и втащили обратно в лодку. Всю дорогу до дома Принцесса молчала, а потом велела фрейлинам взять с нее пример и тоже молчать о том, что они видели на прогулке дельфина - а если они проболтаются, то она, Принцесса, назначит их ВРИО кукол и поиграет с ними в визит к палачу, потому что у не е, Принцессы, никогда еще не было говорящих кукол. Фрейлины испугались и решили взять с нее пример, но так как это были весьма благовоспитанные фрейлины, то пообещали Принцессе, что вернут ей его по первому же требованию.
 Королева была очень довольна, что дочь вернулась с прогулки веселая и румяная. Но когда Принцесса потребовала на ужин рисовой кашки вместо обычной манной, Королева встревожилась. Тем не менее, Доктора Королева звать не стала, а зря. Потому что от непривычной еды Принцесса не сомкнула глаз в течение всей ночи, а к утру решила, что влюблена в Русала страстно и безнадежно, что это величайшая любовь в ее жизни - и не только ее, но и в жизни всех остальных, а раз так, то она, Принцесса, должна поскорее умереть, пока кто-нибудь не влюбился сильнее, чем она. И тогда она решила утопиться, чтобы быть со своим возлюбленным Русалом уж если не в жизни, то хотя бы в воде. А надо сказать, что наша Принцесса никогда не бросала слов на ветер, а аккуратно их туда складывала, потому что мама приучила ее не швыряться вещами.
 И поэтому с утра пораньше Принцесса побежала топиться. Сначала она хотела утопиться в море, но потом решила, что до него слишком далеко идти, и уж совсем было собиралась отправиться к пруду, как вдруг вспомнила, что прудов не существует. Принцесса приуныла и почти совсем расплакалась, но поскольку она все-таки была дочерью своей матери, то вовремя нашла выход из создавшегося положения: взяла лист бумаги и тонко очиненный карандаш и написала указ, которым жаловала дворцовому пруду звание моря. Теперь, когда пруд стал морем, Принцесса уже могла в нем утопиться, но пока она к нему шла, ей стало скучно без своей короны. Не то чтобы она вдруг раздумала, просто ей показалось, что раз уж она венценосная особа, то и уходить из жизни должна, имея на голове этот самый венец. И она пошла во дворец за венцом, а по дороге встретила своих фрейлин - и решила, что будет неплохо, если у ее самоубийства окажутся еще и другие участники.
 - Я влюблена! - произнесла Принцесса с надрывом и закатила глаза.
 - Ах! - сказали фрейлины.
 - Я хочу покончить с собой! - продолжала Принцесса.
 - Ох! - откликнулись фрейлины.
 - А вы хотите покончить с собой? - грозно спросила Принцесса. - Вот ты, например, хочешь? - и она ткнула пальцем в одну из фрейлин.
 - Э-э-э... - сказала фрейлина, пытаясь придумать какое-нибудь подходящее к случаю восклицание, но как назло, ни одно восклицание не желало лезть ей в голову, ссылаясь на то, что ее голова слишком тесна и не соответствует санитарным нормам.
 - Отлично! - обрадовалась Принцесса и схватила фрейлин за руки. - Тогда мы все сейчас идем к пруду, которому я даровала звание моря, и все будем в нем топиться!
 Но когда они дошли до пруда, Принцесса сочла, что там слишком солнечно, и отправила одну из фрейлин во дворец за зонтиком. А когда та вернулась, Принцесса взяла у нее зонтик и скомандовала фрейлинам:
 - На первый-второй рассчитайсь! - а когда они рассчитались, добавила грозным командирским голосом: - Первые, три шага вперед! Вторые, шесть шагов вперед! - как видите, это была очень предусмотрительная и заботливая Принцесса, которая всегда помнила о благе своих подданных и старалась, чтобы они друг другу не мешали - даже в процессе топления. Правда, пруд находился всего в двух шагах от фрейлин, так что пока первые фрейлины тонули, вторым пришлось делать целых четыре шага прямо по воде, и они, разумеется, промочили ноги - но это все равно было куда лучше, чем бултыхаться всем рядом, мешая друг другу тонуть!
 На вопли тонущих фрейлин прибежала половина дворца, а вторая половина не прибежала только потому, что остолбенела от ужаса. (Потом дворцу пришлось долго извиняться перед Королевой, прежде чем она поверила, что такого и в самом деле больше не повторится.) И тогда Принцесса подобрала с земли королевское достоинство и, стараясь больше его не терять, запустила в половину дворца зонтиком. А потом шагнула в пруд и гордо в нем утонула.
 (Вы удивлены? Вы не рассчитывали, что она все-таки покончит с собой? Признаться, я тоже...)
 Королева была безутешна. До тех пор, пока кто-то не нашел предсмертную записку, которую оставила своему жениху (а женихом ее был Королевский Доктор) та фрейлина, которая ходила за зонтиком. После этого Королева стала еще безутешнее. Она законодательно запретила несчастную любовь, приговорила пруд к пожизненному заключению в колонии строгого режима, издала Указ, по которому любое самовольное утопление каралось двоекратной посмертной казнью через повешение, и отправила на плаху Королевского Доктора с формулировкой "увольнение вследствие обнаружившегося несоответствия занимаемой должности" - просто так, на всякий случай. Потом она села на стул и хотела вообще отменить детей, но вместо этого заплакала. Королева плакала долго, и слезы ее имели такой сложный химический состав, что ее любимая водостойкая тушь не поняла, что это слезы, и на всякий случай потекла. Разумеется, Королева не стала этого терпеть и тут же пошла в ванную, чтобы в приватной обстановке сделать туши внушение, но в ванной, где-то в районе рако вины, ее ждал сюрприз. Из воды на нее глянула ее утонувшая дочка и тихо сказала:
 - Здравствуй, мама!
 Королева была безумно удивлена (ключевое слово здесь не "удивлена", а "безумно"), но она все-таки была Королевой, и оттого сдержалась.
 - Тебе очень идет твой новый цвет лица, - задумчиво проговорила она, всерьез размышляя, не завести ли ей себе такой же.
 - Это оттого, что я стала русалкой, мама.
 - Ну и глупо с твоей стороны, - сердито откликнулась мать. - Чем тебе не нравилось в Принцессах, скажи на милость?! И почему ты меня не предупредила, что собираешься не умирать, а всего лишь уходить в русалки?! Я же волновалась!
 - Но мама! Я и сама тогда еще не знала, что тот, кто утопится от несчастной любви, становится русалкой! Почему ты мне раньше об этом не сказала! - и Принцесса уставилась на Королеву агрессивным взглядом, а та ответила ей таким же.
 Короче говоря, они поссорились. Тем не менее, Королева вышла из ванной в прекрасном настроении, немедленно узаконила несчастную любовь, вместо этого запретив своим подданным смотреться в пруды и общаться с русалками, и помиловала Доктора, заменив ему смертную казнь высылкой. Посмертно.
 А Принцесса так и осталась в русалках. Ее фрейлины тоже были с ней - ну и что, что сами они влюблены не были? Ведь утопились-то они все равно от несчастной любви, хоть и Принцессиной! А еще с ней был ее Русал. Правда, с Русалом она тоже скоро поссорилась и обругала его в таком ультразвуковом диапазоне, что никто ничего не услышал, но все поморщились. Ругала она его долго и так энергично, что наверху в это время разразилась буря, или даже нет - Б У Р Я, настолько сильная, что кое-кто даже подумал, что это ошибшееся адресом цунами. Буря уничтожила всех рыбаков (даже тех, которые рыбаками никогда не были) и причинила такой многомиллиардный ущерб, что Королева упала в обморок, не дослушав сумму и до середины, а когда пришла в себя - покрасила волосы в седой цвет, перенесла столицу подальше от моря, переименовала море из Ласкового в Ужасное и предъявила к буре иск о возмещении убытков.
 Под водой разрушения, конечно, были поменьше, но тоже довольно значительные. По крайней мере, русалки-фрейлины испугались и сбежали. И Русал испугался и сбежал. А рыба испугалась и уплыла. И камни испугались и укатились. И даже водоросли с кораллами, которым обычно на все наплевать, стали поговаривать о том, чтобы сменить море.
 А Принцесса все ругалась. И так она ругается до сих пор, совершенно не замечая, что осталась одна.
 Впрочем, когда это она кого замечала?!
 
 Наро-Фоминск, июль 2001г. AD

Полли (Древлянин, пьеса)

2009-12-04T12:48:18Z

Aldarisvet:

Зверская одноактная пьеса. Ну ладно, полутораактная.
 
 По мотивам одноимённого сказителя.
 
 На сцену выходит Ведущий (невзрачный коричневый костюмчик, невзрачное немолодое лицо, свинцово-серые густые волосы). В одной руке берестяной туесок с какими-то красными ягодами. В другой руке - громадный, гораздо больше туеска, деревянный пестик (если кто не знает, это специальный инструмент для того, чтобы толочь воду и всякие другие полезные вещи в ступе). Ведущий опирается на пестик и смотрит куда-то вдаль сквозь зал, не замечая ни зрителей, ни шум, который они производят. Подхватывает ладонью горсть ягод и засыпает их в рот. Неторопливо ест. Это действие повторяется. Раз. Ещё раз. Несмотря на реакцию зала. Проходит минута. Ягоды заканчиваются, и осиротевший туесок аккуратно ставится в уголок сцены. И тут Ведущий неожиданно замечает собравшихся зрителей. Делает встревоженное лицо. Резко поворачивается к ним. Быстро пробегает глазами по лицам собравшихся и облегчённо вздыхает.
 -- Здравствуйте. И что же вы сегодня хотите мне рассказать?
 Ведущий секунду выжидающе смотрит, но тут же спохватывается.
 - Ах да, наоборот, это я вам должен что-то рассказать. И даже не что-то, а вполне конкретные вещи о спектакле "Полли". (пауза) Если кто не понял, "Полли" - это пьеса. Зверская. Одноактная. (Чешет в затылке) Ну или полутора, чёрт его знает, какая на этот раз бабушка попадётся.
 Всё это говорится тихо, спокойно, вдумчиво. Ведущий опирается на пестик и смотрит куда-то вдаль. Вдруг лицо его резко мрачнеет. Он впивается взглядом в одного из детей, сидящих в конце зала.
 -- Ребёнок, - скорбно вздыхает ведущий - ребёнок в зале. Мальчик ты что не понял: пьеса будет зверская. Зве-рска-я.
 -- Так это ведь сказка!! - громко возмущается ребёнок.
 -- Сказки тоже зверские бывают, - решительно возражает Ведущий. Затем резко поворачивается и смотрит куда-то вбок за сцену, - Нет, так решительно нельзя работать. Решительно. (пауза) Миша!!! Где ты там??! Принеси, пожалуйста, занавес.
 -- Р-рр-рр, - сонное глухое рычание где-то за сценой.
 -- Ага, наверное, лучше те зелёно-коричневые, что мы для "Лешего" нарисовали.
 Из-за сцены неторопливо, покачиваясь при каждом шаге, на четырёх лапах выходит Белый Медведь. В зубах внушительного вида свёрток.
 Свёрток выхватывает Ведущий. Белый Медведь поворачивает голову к залу. Пристально смотрит на громко кричавшего ребёнка, фыркает, облизывается, встаёт на задние лапы и громко презрительно рычит: "СКАЗКА!!". Затем зубами выхватывает у опешившего ведущего пестик и стремительно, на четырёх лапах, убегает за сцену.
 Ведущий поворачивается и громко кричит ему вслед: "Михаил. Куда попёр?? А занавес, кто за тебя вешать будет."
 Медведь быстро возвращается. С пестиком. Изрядно погрызенным. Останавливается. Бросает пестик на пол и, не спеша, передней лапой, откатывает его за сцену. Ведущий укоризненно смотрит на медведя, но ничего не говорит.
 Сверху опускается стальной провод. К нему медведь и Ведущий прицепливают занавес. Медведь крутит колесо - занавес поднимается.
 На занавесе зима. Большой деревянный дом на фоне огромной снежной равнины, на переднем плане слегка украшенной тёмно-зелёными кучками небольших ёлочек. В окошке домика мирно поблескивает свет.
 "Ну, всё готово", - радостно потирает руки Ведущий. Приподымает занавес, аккурат по середине домика и пропускает вначале внутрь медведя. Затем пролезает сам. Через пару секунд слышится голос Ведущего: "Затеняй!". Согласное рычание медведя. Становится темно. Лишь в окошке избушки мирно поблёскивает огонёк, да снежный простор вокруг несколько выделяется своей светлотой.
 Треск сгорающих поленьев в печи. Звучит тихая успокаивающая финская мелодия.
 Так продолжается секунд 20. Вдруг одновременно из-за занавеса вырываются два голоса: спокойный и медленный, и резкий и нетерпеливый.
 -- Давно ли, недавно ли...
 -- Да скоро начнётся-то!!
 Оба на полуслове умолкают. Резкий несколько успокоившись бурчит: "Ладно уж, продолжай". Медленный, наоборот, гораздо более нервно: "Сам если хочешь продолжай. Надоело мне про все эти ваши пирожки рассказывать!!"
 Секунд 5 снова ничего не слышно - лишь так же потрескивают сгорающие поленья, и тихо разносится окрест успокаивающая финская мелодия.
 "Давно ли, недавно ли... Долго ли, коротко ли...", - тихий спокойный голос.
 Слышится чьё-то сдавленное оханье, глухой металлический звук, рычание медведя. Крик Ведущего: "Да не этого, дурак!". Затем снова голос Ведущего, но уже спокойно, медленно и печально: "Поздно."
 Зажигается свет. Ведущий приподымает с обратной стороны занавес и спокойно кричит: "Люся!". Откуда-то из зала порывается женщина в белом халате и торопливо, но не быстро направляется к сцене. За это время зрители успевают увидеть за занавесом кусочек скромно обставленной деревянной избы - деревянный стол, два табурета, соломенная циновка, истрёпанный синий ковёр.
 На одном из табуретов, положа голову на стол и накрыв её лапами, сидит Белый Медведь. На полу лежит человек, резко выделяющийся из окружающей обстановки огромным стальным ведром на голове.
 Наконец кто-то невидимый подхватывает его за ноги и утаскивает за сцену. Вместе с ведром. Поднимается Люся. Ведущий пропускает её внутрь, а сам, наоборот, выходит к зрителям.
 Всё так же звучит спокойная финская мелодия. Потихоньку она превращается в тишину.
 Ведущий с опаской оглядывается по сторонам. Порывается что-то сказать, но тут же умолкает и тревожно вглядывается в происходящее наверху. Судя по всему удовлетворившись увиденным, поправляет костюм и печально обводит взглядом зрителей.
 - Гм-м, - ведущий оглядывается и ошарашено осматривает занавес, - Та-ак (разворачивается к залу). Та-ак. Значит действие пьесы происходит на Крайнем Севере. (тихо, себе под нос:) Хотя я вроде бы просил белый комок меха декорации к "Лешему" принести..
 Снова на секунду оглядывается на занавес. Набирает в лёгкие воздуха и медленно и спокойно обращается к зрителям:
 - Итак, действие пьесы происходит на далёком-далёком Севере. Там, где даже Солнце и то старается пореже выкатываться на ледяное светло-голубое небо. Чтобы не простудиться ненароком. Нет, не то чтобы оно так уж сильно боялось болезни как таковой. Неприятно, конечно, на несколько дней в постель свою звёздную слечь. Но гораздо неприятнее другое. Ведь это наш день всего лишь из двадцати четырёх часов состоит, а Солнышка-то ого-го.. Очень длинный, одним словом. Так что, не дай бог, заболеет Солнышко, возьмёт себе на денёк больничный - глядишь, а у нас уже всюду тут ледники будут. И мамонты. Даже в Африке, пожалуй. А оно надо кому? Нет, конечно, может кому и надо. Тем же мамонтам, к примеру. Да и я вот давно уже хочу себе мамонтёнка лохматенького завести. Но лучше, действительно, обойдусь. Да и Солнышко, всё больше яркое любит: зелёное там, жёлтое, синее..
 Зато Луна холода не боится. Да и с чего бы ей его бояться. Вы посмотрите на неё - ведь она, наверное, чуть ли не вся из снега состоит. Ну и изо льда, конечно же. Так что здесь на далёком-далёком Севере, кажется, что она, наоборот, появляется гораздо чаще обычного - светить холодом. Ведь вы, надеюсь, понимаете почему днём тепло, а ночью холодно? Просто днём на небе Солнышко, а ночью - Луна. Солнышко теплом своим светит, а Луна - серебристым морозцем.
 Но и Луна нет-нет да и увидит что-то красивое-красивое, цветное-цветное, яркое-яркое на далёком Юге. Увидит и захочет и свои края таким же чудом украсить. Честно говоря, к сожалению, не очень-то у неё это хорошо получается - как-то всё очень похоже друг на друга. Что одно Северное Сияние. Что другое...
 Так вот, действие происходит на далёком-далёком Севере. В небольшой деревянной избушке на краю леса. На самом краю самого северного из всех лесов, которые только существуют. В избушке этой жила старушка. Одни говорят, что уже лет сто. Другие, что и целых двести. А некоторые и вовсе рассказывают, что с этой избушки и весь мир наш начался - что было время, когда кроме избушки этой и не было больше ничего. Ну эти-то уж точно врут. А вот про первых и вторых я вам точно, пожалуй, сказать не смогу...
 Впрочем, зря я всё это вам рассказывал - вы, наверное, и сами всё прекрасно видите и понимаете.
 Ведущий умолкает. Поворачивается вбок. Спокойно, но зычно кричит: "Затеняй!". Слышится согласное рычание медведя. На сцене вновь становится темно. Всё так же ярким светом тлеет огонёк в окошке избушки. Всё так же слегка светлеет снежный простор вокруг. Всё так же весело потрескивают поленья в очаге. Всё так же льётся ручейком тихая успокаивающая финская мелодия. Правда, на этот раз уже другая.
 Вся эта идиллия продолжается полминуты. Лишь изредка в неё вмешиваются глухие порывы ветра, поющего свою извечную песню, играющего свою бесконечную мелодию на ветвях елей, досках и щелях старого дома. И как всегда нет слов в этой песне - ведь их уже давно заменили снежинки.
 Внезапно раздаётся могучий стук "Бум! Бум! Бум!". Финская мелодия плавно сменяется другой - протяжной и тревожной. Где-то за сценой разрывается на части и снова умолкает колокольчик. Громкий но приятный старушечий голос восклицает: "Входите! Входите! Не заперто у меня!".
 Тоскливый скрип медленно отворяющейся двери. Громкий порыв ветра - в этот раз уже не приглушённый стенами избушки.
 -- Да не стой же ты, милая, в дверях! Проходи-проходи! Холода-то не напускай! В тепле-то поуютнее небось", - радостный голос старушки.
 Глухой и могучий топот тяжёлых шагов. Бум!! Громко закрылась входная дверь.
 Музыка становится ещё тревожней.
 -- Ой, милая, а какая же шубка у тебя! Белая-белая!! Белее даже снега тутошнего. Красавица ты моя!! Подойди-подойди поближе, а то старая я стала совсем - не вижу почти ничего.
 Тихое "ур-р-р-рр" в ответ.
 -- Ась? Я чего то и глуховата стала. Что ты говоришь? Да ты подойди. Подойди поближе. Дай налюбуюсь на тебя, внученька. Да-да, шубку не снимай - дай, я на тебя в ней посмотрю.
 Мерный топот шагов.
 -- Эх-х, вот и я сама встала. Мне именно вставать тяжело. А ходить нет, ни капельки. А что это у тебя в руках, внученька?
 Продолжительное, довольное "ур-р-р-рр". Приглушённый звук удара. Сдавленное "ох". Звук чего-то тяжёлого, падающего на пол. Музыка стремительно обрывается.
 Довольное "Ур-р-р-рр" за занавесом. Громкое чавканье.
 Зажигается свет. На сцену выходит Ведущий. С опаской оглядывается по сторонам. Очень пристально рассматривает занавес. Слышится очередное "ур-р-р". Ведущий ёжится. Поворачивается к залу. Вроде бы начинает говорить: "Так..", но тут же оборачивается и снова пристально всматривается в происходящее сзади. Успокаивается окончательно. Обводит зал ничего не выражающим взглядом и говорит как бы в никуда: "Так. Пьеса. Всё-таки оказалась одноактной".
 Из-под занавеса, аккуратно, ползком, вылезает Белый Медведь. Мех на морде и части груди красный. В зубах тоже весь в красных пятнах громадный деревянный пестик. Встаёт на задние лапы. В правую переднюю берёт пестик. Левую переднюю кладёт Ведущему на плечо. Ведущий спокойно поворачивается. Медведь с достоинством передаёт ему пестик и снова аккуратно, ползком, скрывается за занавесом.
 Ведущий опирается на пестик и печально смотрит куда-то в даль. Через секунд 10 снимает с пестика красную каплю пальцем. Суёт палец в рот. Медленно и задумчиво обсасывает.
 Так же медленно спускается занавес.
 За занавесом видно скромное убранство деревянной избушки: кровать, два табурета, лавочка, стол, циновка в углу, несколько немного потрёпанных синих ковров на полу и стене.
 За столом на одном из табуретов сидит Белый Медведь. С другой стороны - на лавочке - сидит одетая в синюю, весьма нарядную, но несколько потрёпанную тёплую одежду худая Старушка. На столе огромная деревянная миска доверху наполненная какими-то красными ягодами. Медведь со Старушкой по очереди зачёрпывают из неё целые горсти ягод и отправляют их в рот - оба жутко перемазанные в красном ароматном соку.
 На полу стоит огромный туесок, судя по всему, доверху наполненный теми же красными ягодами.
 "Ур-р-р-рр", - довольно рычит Белый Медведь.
 Старушка облизывает пальцы, поднимает глаза на медведя и ласково говорит: "Спасибо, Миша. Как же хорошо, что ты ко мне зашёл. И за ягоды огромное спасибо. Вкус-сные!!"
 -- Ур-р-рр, - довольно рычит медведь и лениво отмахивается лапой.
 -- Ты бы почаще ко мне заходил что ли - знаешь ведь я всегда рада тебя видеть
 Медведь нетерпеливо ёрзает на стуле. Пожимает плечами.
 -- Да знаю-знаю, семья у тебя. Эх-х, и всё-таки жалко, что это не моя внучка пришла. Всё время её жду - а она всё не приходит и не приходит, - тоскливо вздыхает Старушка.
 -- Ур-р-р-р, - тоскливо рычит медведь и гладит Старушку по голове.
 -- Да знаю-знаю я. Занятая она. Очень. Снежная Королева как-никак. И всё же... Ты смеяться будешь, но знаешь, вот так, когда она очень долго не приходит сюда, мне иногда даже казаться начинает , что я это она и есть..
 
 Все молчат. Ведущий подходит к колесу и поднимает занавес. Затем уходит за сцену. Свет гаснет. Белеет уютный снежный простор. Уютно горит огонёк в окошке. Тихо звучит спокойная финская мелодия. И ещё более тихо потрескивают поленья в печи. И тут, неожиданно, из за занавеса раздаётся весёлый, звонкий, какой-то девчоночий смех. Через мгновение к нему присоединяется громкий утробный хохот.
 На сцену выходит Сказочник. То что вышедший человек именно Сказочник становится ясно по огромной, от шеи до колен, табличке с соответствующей надписью "Я Сказочник", на манер людей-носителей рекламы (как их ещё называют людей-бутербродов). На поясе у Сказочника висит рупор.
 Сказочник озадаченно потирает голову. Смотрит на часы. Устремляет свой взор в зал и громко говорит: "Уф-ф-ф, и всё-таки я успел! Итак, давно ли, недавно ли... Долго ли, коротко ли...". Из-за занавеса снова раздаётся громкий утробный хохот, к которому присоединяется сначала девчоночий звонкий смех, а затем и слегка ехидный тихий смешок. Сказочник умолкает, раздражённо закатывает глаза вверх и поднимает туда же - вверх в смысле, руки.
 Из-за сцены появляются: справа - Ведущий, слева - Белый Медведь. Медведь идёт на задних лапах. Одной передней он закрывает себе рот и нос. В другой передней держит маленький туесок с ягодами.
 Ведущий подходит к Сказочнику, хлопает его по плечу и спокойно говорит: "Сказка уже давно идёт, чудак". Медведь отдаёт Сказочнику туесок с ягодами. Сказочник набирает полную горсть ягод и отправляет их в рот. Медведь обнимает Сказочника и Ведущего за плечи и уводит за занавес.
 Зимняя ночь. Тихо мерцает в окошке домика огонёк. Треск поленьев. Тихая финская песня. Весёлый гомон голосов. Смех.
 Через секунд 10 на сцену из-за занавеса выходит Белый Медведь. Затем обнявшись Ведущий и Сказочник. Затем Старушка. Медсестра. Становится немножко светлее.
 За ней Чебурашка. Потом Крокодил Гена, наигрывающий какую-то однотипную мелодию на простенькой гармошке. Гамлет с черепом в руке. Черепашки-ниндзя. Кощей Бессмертный. Дед-Мороз со Снегурочкой, наверное. Винни-Пух и Пятачок. Шерлок-Холмс. Богатырь с карликом-старикашкой. Ещё одна Снегурочка. И ещё с десяток персонажей.
 Ведущий выходит вперёд. Делает жест всем замолчать - последней умолкает гармошка в руках Крокодила Гены. Затем смотря куда-то через зрительный зал, в невидимую даль, тихо, спокойно говорит. Ведущий, не крокодил, конечно же: "Сказка.. Сказка, в общем-то не кончилась. Она никогда не кончается. А вот пьеса, наверное, да (пауза) и всё-таки она получилась полутораактная".
 Все кланяются. Карлику-старичку, используя его длинную седую бороду, помогает это сделать богатырь. Затем кланяются ещё раз и уходят за занавес.
 Кроме Ведущего. Ведущий спокойно, но громко говорит: "Всем спасибо! Удачи!", - махает на прощанье рукой и лишь затем тоже уходит вслед за остальными.
 Какое-то время ещё сумрачно и звучит тихая финская мелодия. Но через секунд восемь зажигается свет и всё смолкает. Огонёк в окошке больше не мерцает - и становится непонятно как раньше можно было не замечать, что он нарисован.
 Сбоку на сцену выходит Сказочник. На середине сцены поворачивается к залу и махает рукой. По жесту не определить, то ли прощается, то ли с досады. Но смотря не на уставившиеся в невидимое далёко глаза, а на рот, расплывшийся в широкой улыбке становится ясно - не с досады. Это уж точно.
 Сказочник снимает с себя табличку, ставит её на пол и поворачивает внутренней стороной к залу, так что всем становится видно, что с этой стороны на ней огромными синими буквами написано "КОНЕЦ ПЬЕСЫ". Затем отходит на пару шагов, оценивающе оглядывает своё творение и, судя по всему удовлетворённый увиденным, улыбается ещё шире. Затем расправляет плечи, высоко поднимает голову, и заложив руки за спину, весело насвистывая какую-то мелодию, уходит за сцену.

Дракон (Древлянин, сказка)

2009-12-04T12:36:56Z

Aldarisvet:

Снова наступила осень. И весь окружающий мир стал похож на внутренности огромной пещеры в которой свернувшись в колечко, уютно посапывая, спал дракон. Впрочем, дракон тоже был немаленький - так что ему его пещера казалась весьма и весьма тесной. Зато уютной. И обставленной точно так, как он всегда этого и хотел.
 И мир вокруг пещеры с каждым днём его радовал всё больше и больше. Наверное потому, что в нём с каждым днём становилось всё больше и больше багряно-золотых красок. И думалось дракону, что весь мир - всего лишь одна большая пещера и вот в неё вселился совсем молодой и жутко непоседливый дракончик. Вселился и теперь обставляет квартирку по своему вкусу - только где он смог столько золота найти, хитрец? Впрочем, не такой уж он и хитрец - у него золота может и побольше будет - зато у меня долговечнее. А ещё думалось дракону, что весь мир - это сон, который снится Великому - Самому Первому Дракону. И это не просто осень, а его кошмар наконец-то закончился, и начался приятный сон. И как в любом приятном сне весь мир станет золотым. И самоцветным. И даже люди, насекомые и деревья станут чем-то таким, что сможет жить, пусть не вечно, но очень-очень долго. Хотя бы так долго как живут бриллианты. Ну а драконы, разумеется, будут жить ещё дольше. Как же великолепен был бы этот постоянный, почти не изменяющийся мир! И дракон спал. И видел его во сне.
 А непоседливый ветерок, напитанный солнечным полуденным светом, проникающим из дыры в стене, носился взад-вперёд по телу дракона. То в ухо заглянет, то нос пощекочет. То принесёт осенний запах засыпающих и умирающих, из тех, кто поглупее и недолговечней, трав. То парочку свежих-свежих, только что сорванных с деревца жёлтых листочков. А то и пыль поднимет. Между прочим и пыль-то в пещере тоже была вовсе себе пыль не простая, а на много процентов золотая. Впрочем, ветерок ничего не знал ни о каких процентах. Да и золото для него никакой цены не имело. Зато сегодня он принёс дракону странный запах - запах давно тут не появлявшийся. Запах, который ветерок опознать так и не сумел.
 А вот дракон вполне. Проснулся. Поводил носом. Потянулся. Правда не весь сразу - а по частям - в четыре приёма. И довольный стал ждать. Идёт развлечение. Идёт еда. Можно сначала поиграться, снова почувствовать себя, а потом спать. Человека ведь с конём вполне до середины весны хватит. А значит не придётся просыпаться посреди зимы в подмёрзшей пещере. Не придётся ёжиться от холода, выслеживая какую-нибудь зверушку, в самый разгар метели. Для того чтобы насытиться и снова заснуть. До весны.
 Но внутренняя улыбка дракона погасла, как только человек вошёл. Конечно, не в человеке дело - подумаешь, рыцарь. Честно говоря, его дракон особо и не заметил. Всё его внимание приковал меч. Его-то он узнал сразу. Злобное творение кого-то из магов прошлого, сына которого обидел (ладно-ладно, съел. Чего вы к словам цепляетесь, в самом-то деле?) какой-то дракон. И вот этот меч вполне способен действовать сам по себе - без чьей либо помощи. И огнём его не расплавишь. И рана, нанесённая им, говорят даже, если и не приводит к смерти - то уже никогда не заживает. А жить-то дракон надеялся ещё долго - не хватало ещё болячки на целые тысячелетия. И дракон разозлился. А потом ещё попристальнее вгляделся в меч. Вспомнил, что из-за лени и какого-то странного эстетического чувства так и не сделал себе никакого запасного выхода. И испугался. Сильно. Наверное, сильнее, чем когда-либо раньше в своей жизни.
 "А ведь этот день так хорошо для меня сегодня начинался. Такие мысли. Такие сны. Такие надежды. Всё, - оборвал себя дракон - пора думать. Всеми мозгами, которые у тебя остались. Надо выкручиваться. Ибо ты очень сильно влип, парень. Всё."
 
 -- Здравствуйте, извините не меня ли Вы искали?
 -- Здравствуй, дракон. То есть, тьфу ты, какое здравствуй. Э-э, не здравствуй, дракон! Именно тебя я и искал. Приготовься к смерти! Я пришёл отомстить тебе за всё зло, которое ты причинил людям за свою долгую никчемную жизнь. Я при...
 -- Послушайте! Послушайте, о каком зле вы говорите?, - дракон поперхнулся. Вместо струи огня из пасти вырвалось облако густого чёрного дыма.
 Человек, хоть и прикрылся рукой, всё-таки изрядно почернел и закашлял, изрядно подпортив предполагавшуюся торжественность момента. Возникшей заминкой незамедлительно воспользовался дракон.
 -- Кхе, кхе, я ведь никого в жизни не обидел, - проговорил дракон, задней ногой старательно утрамбовывая в груду золота чей то скелет в роскошных, инкрустированных драгоценными камнями, доспехах, - И вообще я христианин и почти святой, - произнёс дракон надевая на шею золотую цепь с приделанным к ней десятифутовым позолоченным крестом, - Это, Патер ностер, кви ест ин каелис...
 Человек всё это время откашливался и протирал глаза, поэтому большую часть произнесённого, наверняка, пропустил мимо ушей, но крест его определённо заинтересовал.
 -- Что-то мне этот крест кажется знакомым. Ах да, точно такой же был на соборе в Ллантсантфрейде, тьфу ты, ну и имечко городу дали, лет так пять назад. Правда, с собором вроде бы произошло какое-то несчастье. Пожар что ли?..
 Дракон прислушался к бормотанию человека, задумчиво потирающего переносицу, поспешно снял крест и торжественно произнёс: "О благородный рыцарь, не будете ли Вы столь любезны, чтобы осчастливить меня звучанием своего имени?"
 -- Альфин Са.. э-э Смит. И я пришёл сюда, что...
 -- О, мистер Смит. Я очень рад познакомиться с Вами. Какое счастье видеть Вас в нашем далёком северном краю, - затараторил ящер, - не желаете ли Вы в качестве милого сувенира на память взять себе действительно стоящий меч. Вместо этой древней никчёмной железяки у Вас в руках. Вот, например этот клинок: каков баланс, какая острая и прочная сталь. Чудо - а не меч.
 Человек искоса взглянул на меч, и с сомнением в голосе произнёс: "Дай-ка его сюда. Посмотреть. Действительно неплохо сделано. Ух ты, да на нём ещё и написано что-то..."
 Дракон аж позеленел от гнева, но искоса взглянув на небрежно сжатый в правой руке Альфина невзрачный слегка изогнутый одноручный меч, всё же заставил себя, пока человек с трудом разбирался в рунических письменах, украшавших эфес и клинок, слегка успокоиться.
 -- Э-э, "сэру Ланселоту Озёрному от самой прекрасной леди мира". Так так. Да тут ещё и подпись есть: "Владычица...
 -- ... Озера". Это подарок от бабушки. На день рождения, - смущённо произнёс дракон, невинно хлопая ресницами, отчего внутри зала возник небольшой весёлый смерчик, поднимающий в воздух столбы вековой пыли, смешанной с ржавчиной и золотой крошкой.
 -- Спасибо тебе огромное, сэр дракон Ланселот Озёрный, - произнёс человек, кашляя и утирая обильно текущие слёзы. Но всё же мой отец завещал мне, чтобы в бою я никогда не расставался со своим "Дрэгансдэфом". Ладно, так и быть я всё же возьму его себе. Исключительно из уважения к Вам. Да, и ещё и вот этот великолепный рубин. Да и вот этот синий камешек. Можно?
 -- Да! Конечно, - дракон выговорил это с таким неподдельным энтузиазмом, что никто и не подумал бы, что за эту долю секунды ящеру успели прийти в голову не менее дюжины различных способов убийства стоящего рядом человека. Но скрипнув зубами, дракон взял себя в лапы и весело произнёс, - для Вас мне ничего не жалко, мой друг!
 -- Ну тогда я возьму пожалуй и эту чашу. И это ожерелье. Да, и это зеркальце, - тут человек неожиданно приуныл, присел на землю и сильно задумался, о чём дракон догадался, отскочив в дальний угол и, судорожно сглатывая, наблюдая за тем, как человек усердно потирает свою переносицу, а меч так и норовит вырваться из рук владельца и заехать ящеру между глаз.
 -- Ч-ч-что же Вас печалит, доблестный рыцарь?
 Дракон вынужден был это проговорить три раза, с каждым разом всё больше и больше заикаясь, пока человек не понял, что обращаются именно к нему, а не к кому-то ещё. Что, впрочем, несложно было определить, как по устремлённой к его фигуре паре честных зелёных глаз, так и по факту, что кроме него и дракона в пещере больше никого не было.
 -- А, это, неудобно-то как получается, сэр дракон. Я ведь девушке своей пообещал привезти драконью голову, - вдруг чело его просветлело и озарилось радостью, - слушай, а может быть ты, это, сам прыгнешь тут с утёсика рядом, ради доброго дела-то, а? Ради счастья влюблённых..- Меч согласно дёрнулся, и лишь в последний момент, ящеру удалось отодвинуть левую переднюю лапу с его сверкающего пути.
 -- Я бы рад был бы помочь Вам, сэр Альфин Смит, но к сожалению христианство запрещает самоубийство, - лицо человека потухло, и он опять стал усиленно чесать переносицу, - Но, п-постойте, благородный рыцарь, Вы ведь обязались привести Вашей возлюбленной голову, но зачем же отделять голову от туловища.
 -- Э-э?
 -- Я говорю, Вы можете привезти меня вашей леди не убивая. Привезя меня всего, Вы и голову мою тоже привезёте, так?
 -- Хм-м, и правда, и как это я сам не додумался? - снова озарилось лицо рыцаря, так что стало похоже на образы святых в церкви, - А ты действительно согласен? Может быть проще отрубить тебе голову и всё? Вдруг у тебя другая вырастет...
 -- Не. Не. Я конечно же согласен. Давно я не путешествовал, дальних краёв не видел. Я, это, сейчас.
 Дракон стал усердно крутиться по пещере, не забывая при этом держать в поле зрения человека и всё ещё судорожно трепыхающийся в его руках меч. Вдруг, в стене пещеры открылась дверца. Там среди всякого золотого хлама поблескивало жестью имя "Мерлин" на крышке почерневшего от времени дубового сундука.
 -- Моя тётушка когда-то сож..., э-э, со-сопровождала одного волшебника, и он ей подарил вот этот ящик таинственного зелья. У меня ещё осталось пара скляночек. Во "простая антигравитиционная жидкость" называется
 -- А, антигра, антикра... в общем, понятно, - неразборчиво пробормотал человек.
 -- Выпил чуток и чуть ли не легче воздуха становишься. Даже крыльями махать почти не нужно. Важно только не переборщить, - пояснил дракон.
 -- Здорово то как. А мы с Марком Констанцием на тебе верхом полетим!!
 -- С каким ещё Марком Констанцием?, - пробормотал сбитый с толку дракон.
 -- А, это так моего коня зовут. Правда, красивое имя?
 -- Красивое... Э-э, а ты меч-то спрячешь?
 -- А зачем это тебе понадобилось-то?, - недоумённо произнёс человек. Вдруг лицо у него стало подозрительным.
 -- Ладно, замяли, я это так к слову. Просто, боюсь, чтобы Вы случайно не порезались, доблестный сэр, пока будете переносить к коню мои подарки. Но право слово, зря это я. Спрашиваю, а у Вас ножны-то для меча есть - а то я могу подобрать?
 -- Ну да. Я ж рыцарь, а не какой-либо там простолюдин, - с пылом произнёс человек, - там, у коня, остались. А ножны я уже подобрал. Валялись тут в уголке. Никому не нужные, наверное. Вот, видишь, зелёные с красивейшими синими камешками. Дорогие, наверное.
 -- Д-д-да, дорогие, - сказал дракон, откупоривая одну из скляночек, - Но Вы мне дороже.. Ой, как жаль, кажется, зелье испортилось. Да, срок годности уже прошёл. Видать, придётся мне идти пешком.
 -- Д-да, жалко. Слушай, а давай мы зелье твоё на моём коне проверим.
 -- Жалко коня. Да ещё и с таким красивым именем...Марк Констанций...
 -- Ну, вообще-то не очень. Но ты прав, рыцарь должен заботиться о своём боевом друге.. Да, всё-таки не доведётся мне полетать. Впрочем, не дело это для доблестного рыцаря в облаках витать. Нас земные пути и претворение на них замысла Божьего интересовать должны. Слушай, а зачем тебе какое-то зелье? Ты же дракон. Вот, у тебя крылья есть. Даже дети знают, что драконы умеют летать.
 -- Вы попали в моё больное место. Я не могу летать. Атрофия крыльев. Врождённое.
 -- Обидно то как, - совершенно искренне расстроился рыцарь.
 -- Не стоит так печалиться, мой милый друг из-за моих личных проблем! Пойдёмте наружу. Ведь нас ждёт долгий путь? Долгий путь? Э-э, я спрашиваю нас ждёт долгий путь?
 -- А, нет. Тут недалеко. Я сюда за одиннадцать дней добрался. Ну да, вот, пять, десять, четырнадцать, двадцать три, семнадцать. Да, и точно одиннадцать.
 И рыцарь довольный собой набрал полные руки различных безделушек и двинулся к выходу.

Лесник (Древлянин, рассказ)

2009-12-04T12:32:39Z

Aldarisvet:

"Чёртова ночь! Чёртовы деревья! Чёртов лес!! Блин, ни зги не видно, а надо бежать. Бежать!!! Бежать подальше от того места, где валяются эта стерва и Чумазый. Ведь менты точно их найдут. Найдут, собаки!! Если ещё не нашли. И уже, наверное, пустили, сволочи, по моему следу какую-ту суку."
 Видение огромной немецкой овчарки с бешеной скоростью несущейся следом, оказалось настолько сильным, что Влад не смог удержаться и оглянулся. Он отвлёкся всего лишь на миг, но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы наткнуться на какую-то корягу, потерять равновесие и рухнуть в овраг. Лицом прямо в весело журчащий небольшой ручеёк.
 "Хм-м, - усмехнулся Влад, - свезло так свезло". Влад быстро умылся, заглотнул пару ладоней ледяной воды и помчался вверх по течению ручейка. Он бежал, и мысли лихорадочно сменяли одна другую в такт его шагам.
 "Ну теперь им меня так просто не достать. Даже с собакой. Но лучше поспешить. Поскорее выйти на автостраду. И на попутках. В Свердловск. Домой. В институт."
 Почему-то Владу сейчас казалось, что главное - добраться до института, а уж там он как-нибудь выкрутится. Как-нибудь да объяснит своё раннее возвращение из стройотряда. "Только бы попасть в Свердловск. А для этого, вроде бы, надо свернуть вправо".
 С сожалением, Влад оставил так сильно выручивший его ручеёк, и понёсся направо, петляя среди тёмных, чернее ночной тьмы, стволов деревьев. Его била дрожь. То ли от ночного холода, то ли от осознания того, что он совершил.
 Левой, правой, левой, правой... вдох, выдох, вдох, выдох...
 Неясная тень летит между деревьями. И лишь шорох потревоженной листвы говорит, что действительно там кто-то есть; что это не призрак, а живой человек. Шр-ш-ш, шр-ш-ш... и вдруг резкий крик боли прерывает этот равномерный завораживающий ритм.
 Превозмогая боль, Влад потянулся к ноге. Капкан. Обыкновенный охотничий капкан. Вот, чёрт! Парень засунул руку во внутренний карман своей обшарпанной куртки ССО. И тут его по-настоящему пробрала дрожь. Где нож? Где его знаменитый охотничий нож, который он взял с собой на пикник?! Тихо постанывая от боли, он начал шарить вокруг. "Нет! Нет его! Наверное, он выпал по дороге!".
 "Менты найдут его, а ведь на нём отпечатки моих пальцев", - пронеслась шальная мысль у Влада в мозгу, и парень, совершенно обезумев, закричал в ночь. И тут же он увидел перед собой старика с трубкой в зубах:
 -- Чего кричишь-то? А, в капкан попал...Молодец. А не хрен по ночам в моём лесу лазить. Ладно, сейчас вытащу тебя. Ну вот, давай. Вытаскивай ногу. И не ной, кости вроде целые.
 Влад дёрнул ногой, и тут же дикая боль обрушилась на него, прижала к земле. Но сознание он не потерял.
 -- Вы кто? Лесник? - проговорил он, слегка оклемавшись.
 -- Да, парень. Можно и так назвать. Вставай. Так. А теперь обопрись на меня, не бойся - не развалюсь, и потихоньку пойдём. К костерку моему. Там у меня похлёбка уже, небось, сварилась.
 Пять минут изнуряющей ходьбы, и они оказались перед небольшой землянкой, у входа в которую горел костёр. Над костром висел котёл.
 "Да уж, не чета тому небольшому туристическому, у которого коротали этот вечер. В такой котелок можно целого кабана засунуть," - отметил про себя Влад.
 Теперь в свете костра он смог наконец-то рассмотреть деда. Леснику определённо было за 60. Изборожденное морщинами лицо украшали большой орлиный нос, кустистые брови, огромные уши и доходящая до груди бородища. Борода хотя и была не особенно длинной, но кустистость и спутанность её просто поражала. Одет дедок был в шапку-ушанку, ватную фуфайку, наподобие тех, в которых зимой ходят строители, и ватные же штаны, заправленные в огромные кирзовые сапоги.
 -- Ну чего, парень, присаживайся. Гостем, стало быть, будешь. Покажи-ка свою ногу. Так, всё нормально. Кости целы. Скоро будешь как новенький.
 Старик достал из кармана небольшую бутыль, смутно напоминающую бутылку из-под дорогого коньяка и какую-то не вызывающую доверия тряпочку, количеством дырок и прорех напоминающую решето.
 Затем, с трудом откупорил бутылку. Жидкость, находящаяся в ней, пахла мятой, хвоей и ещё какими-то незнакомыми Владу травами. Дед смочил тряпочку в этом настое и быстро перемотал парню ногу. Странно, но Влад почувствовал, что боль потихоньку начала утихать, и он сам не заметил, как вскоре уснул.
 
 Когда старик разбудил его, было уже утро.
 - А ну вставай, лежебока. Уже Солнце взошло, а он тут, глядишь, валяется. Вставай, вставай. Пойдёшь со мной лес осматривать.
 Влад недоверчиво потрогал ногу - не болит. Подвигал ею - слегка тянет. Ничего, ходить вроде можно. Влад встал на ноги, недоверчиво прошёлся по комнатушке.
 -- Дед, как это так. Я же её вчера...
 -- Поменьше разговаривай. Пойдём, еда остывает.
 Перекусив грибным супом, они отправились в лес. Дед осматривал деревья, кусты, тропы каких-то больших зверей, скорее всего волков... Хотя, ходят ли волки по тропам? Влад не знал. Ну и ладно.
 И лишь под самый вечер, когда Солнце уже село за горизонт, дед и Влад вернулись домой.
 Так продолжалось целую неделю. Каждый день Влада будил старик, и они вдвоём до самого вечера ходили по лесу. Если и была в действиях деда какая-то система, то Влад её не понял. То ему казалось, что они целый день бродили вокруг одного и того же места, - то они заходили в какие-то, наверняка, далёкие от землянки места, где даже лес был каким-то странным, чужим. В таких местах можно было встретить абсолютно незнакомые Владу деревья, некоторые из которых, хоть явно и не были хвойными, но сбрасывать листья, судя по всему, не собирались. Но он ни о чём не спрашивал, а дед не рассказывал. Он вообще почти всегда молчал, то иногда чему-то неизвестному Владу улыбаясь, то иногда опять же непонятно из-за чего хмурясь. И лишь вечером, у костра, между ними завязывался разговор.
 Так продолжалось целую неделю, пока однажды старик не разбудил Влада посреди ночи.
 -- Так, парень, это случайно не твой нож?
 Влада пробрала дрожь. Подумать только он умудрился забыть про него.. Забыть про Светку, про Чумазого, про институт, про родителей - забыть про всё. И вот теперь, когда память накрыла его тёмной волной, он никак не мог отвести взгляда от прекрасного охотничьего ножа, на рукояти которого было выгравировано "Тула". Ножа с клинком, испачканным засохшей кровью. Их кровью.
 -- Так, Влад, или как тебя там. Теперь у меня тебе делать нечего. Пошевеливайся. Бери свой нож и иди за мной.
 И снова путь по лесу. Теперь уже по ночному. Не прошло и 15 минут как они вышли на поляну.
 -- Так, иди вот в том направлении. Через пару минут выйдешь на дорогу. И ещё... послушай меня, чтоб я тебя в моём лесу больше никогда не видел. Ты понял. А теперь живо и не смей оглядываться.
 -- Да пошёл ты к лешему, дед. Достал уже...
 Но Влад не договорил, так как дед рассмеялся, в последний раз сердито пыхнул трубкой и пропал.
 Пришёл в себя Влад уже на автостраде. С удивлением рассматривая покрытые кровавыми полосами руки и разорванную куртку. Да и лицо ощутимо болело. Так и есть - расцарапал всё. Хорошо хоть глаза не выколол.
 Луч ярко жёлтого цвета выдал приближение небольшого легкового автомобиля, задолго до того, как Влад расслышал его шум. Ещё через полторы минуты водитель остановил машину перед Владом, который всё ещё в недоумении рассматривал свои руки, стоя посреди шоссе.
 -- Эк тебя, парень-то. Как же это ты так. Небось, свои же приятели. Ну ладно, я сегодня добрый. Со свадьбы. Вот и погулял малость. Куда тебе? - выпалил водитель, опустив боковое стекло.
 -- Мне это. Мне в Свердловск надо, - проговорил Влад, в то же время удивляясь тому насколько слово это стало ему чужим и неприятным.
 -- В Свердловск, ха-ха. Ну ты и даёшь, парень, до сих наш город так называть, - рассмеялся водитель, - он уже, Слава Богу, шестнадцать лет как Екатеринбургом называется. Да ты садись, садись, чего стоишь-то. Отвезу тебя я в твой, ха-ха, Свердловск. Как раз туда я и е.., - но водитель не договорил. Неожиданно он впился взглядом в лицо Влада: глаза у него вдруг округлились, и он, икнув от ужаса, надавил на газ.
 Влад едва успел отпрянуть от рванувшего с места автомобиля. Покрутив пальцем у виска, он посмотрел вслед удаляющейся старенькой "Волге", лязгающей на ходу открытой дверью.
 "Ну что ж, спасибо, что хотя бы направление, куда идти показал", - тихо произнёс обескураженный Влад и медленно поковылял по асфальтированной дороге, сплошь покрытой выбоинами, вслед удаляющемуся автомобилю. Стояла ночь. И света луны было явно недостаточно, чтобы кто-нибудь мог заметить, что парень, бредущий по узкой полоске отобранной у леса и покрытой чёрной гадостью земли, не отбрасывает тени...

Полли (Древлянин, пьеса)

2009-12-02T19:05:26Z

Aldarisvet: Новая страница: «Зверская одноактная пьеса. Ну ладно, полутораактная. По мотивам одноимённого сказителя. …»

Зверская одноактная пьеса. Ну ладно, полутораактная.

По мотивам одноимённого сказителя.

На сцену выходит Ведущий (невзрачный коричневый костюмчик, невзрачное немолодое лицо, свинцово-серые густые волосы). В одной руке берестяной туесок с какими-то красными ягодами. В другой руке - громадный, гораздо больше туеска, деревянный пестик (если кто не знает, это специальный инструмент для того, чтобы толочь воду и всякие другие полезные вещи в ступе). Ведущий опирается на пестик и смотрит куда-то вдаль сквозь зал, не замечая ни зрителей, ни шум, который они производят. Подхватывает ладонью горсть ягод и засыпает их в рот. Неторопливо ест. Это действие повторяется. Раз. Ещё раз. Несмотря на реакцию зала. Проходит минута. Ягоды заканчиваются, и осиротевший туесок аккуратно ставится в уголок сцены. И тут Ведущий неожиданно замечает собравшихся зрителей. Делает встревоженное лицо. Резко поворачивается к ним. Быстро пробегает глазами по лицам собравшихся и облегчённо вздыхает.
-- Здравствуйте. И что же вы сегодня хотите мне рассказать?
Ведущий секунду выжидающе смотрит, но тут же спохватывается.
- Ах да, наоборот, это я вам должен что-то рассказать. И даже не что-то, а вполне конкретные вещи о спектакле "Полли". (пауза) Если кто не понял, "Полли" - это пьеса. Зверская. Одноактная. (Чешет в затылке) Ну или полутора, чёрт его знает, какая на этот раз бабушка попадётся.
Всё это говорится тихо, спокойно, вдумчиво. Ведущий опирается на пестик и смотрит куда-то вдаль. Вдруг лицо его резко мрачнеет. Он впивается взглядом в одного из детей, сидящих в конце зала.
-- Ребёнок, - скорбно вздыхает ведущий - ребёнок в зале. Мальчик ты что не понял: пьеса будет зверская. Зве-рска-я.
-- Так это ведь сказка!! - громко возмущается ребёнок.
-- Сказки тоже зверские бывают, - решительно возражает Ведущий. Затем резко поворачивается и смотрит куда-то вбок за сцену, - Нет, так решительно нельзя работать. Решительно. (пауза) Миша!!! Где ты там??! Принеси, пожалуйста, занавес.
-- Р-рр-рр, - сонное глухое рычание где-то за сценой.
-- Ага, наверное, лучше те зелёно-коричневые, что мы для "Лешего" нарисовали.
Из-за сцены неторопливо, покачиваясь при каждом шаге, на четырёх лапах выходит Белый Медведь. В зубах внушительного вида свёрток.
Свёрток выхватывает Ведущий. Белый Медведь поворачивает голову к залу. Пристально смотрит на громко кричавшего ребёнка, фыркает, облизывается, встаёт на задние лапы и громко презрительно рычит: "СКАЗКА!!". Затем зубами выхватывает у опешившего ведущего пестик и стремительно, на четырёх лапах, убегает за сцену.
Ведущий поворачивается и громко кричит ему вслед: "Михаил. Куда попёр?? А занавес, кто за тебя вешать будет."
Медведь быстро возвращается. С пестиком. Изрядно погрызенным. Останавливается. Бросает пестик на пол и, не спеша, передней лапой, откатывает его за сцену. Ведущий укоризненно смотрит на медведя, но ничего не говорит.
Сверху опускается стальной провод. К нему медведь и Ведущий прицепливают занавес. Медведь крутит колесо - занавес поднимается.
На занавесе зима. Большой деревянный дом на фоне огромной снежной равнины, на переднем плане слегка украшенной тёмно-зелёными кучками небольших ёлочек. В окошке домика мирно поблескивает свет.
"Ну, всё готово", - радостно потирает руки Ведущий. Приподымает занавес, аккурат по середине домика и пропускает вначале внутрь медведя. Затем пролезает сам. Через пару секунд слышится голос Ведущего: "Затеняй!". Согласное рычание медведя. Становится темно. Лишь в окошке избушки мирно поблёскивает огонёк, да снежный простор вокруг несколько выделяется своей светлотой.
Треск сгорающих поленьев в печи. Звучит тихая успокаивающая финская мелодия.
Так продолжается секунд 20. Вдруг одновременно из-за занавеса вырываются два голоса: спокойный и медленный, и резкий и нетерпеливый.
-- Давно ли, недавно ли...
-- Да скоро начнётся-то!!
Оба на полуслове умолкают. Резкий несколько успокоившись бурчит: "Ладно уж, продолжай". Медленный, наоборот, гораздо более нервно: "Сам если хочешь продолжай. Надоело мне про все эти ваши пирожки рассказывать!!"
Секунд 5 снова ничего не слышно - лишь так же потрескивают сгорающие поленья, и тихо разносится окрест успокаивающая финская мелодия.
"Давно ли, недавно ли... Долго ли, коротко ли...", - тихий спокойный голос.
Слышится чьё-то сдавленное оханье, глухой металлический звук, рычание медведя. Крик Ведущего: "Да не этого, дурак!". Затем снова голос Ведущего, но уже спокойно, медленно и печально: "Поздно."
Зажигается свет. Ведущий приподымает с обратной стороны занавес и спокойно кричит: "Люся!". Откуда-то из зала порывается женщина в белом халате и торопливо, но не быстро направляется к сцене. За это время зрители успевают увидеть за занавесом кусочек скромно обставленной деревянной избы - деревянный стол, два табурета, соломенная циновка, истрёпанный синий ковёр.
На одном из табуретов, положа голову на стол и накрыв её лапами, сидит Белый Медведь. На полу лежит человек, резко выделяющийся из окружающей обстановки огромным стальным ведром на голове.
Наконец кто-то невидимый подхватывает его за ноги и утаскивает за сцену. Вместе с ведром. Поднимается Люся. Ведущий пропускает её внутрь, а сам, наоборот, выходит к зрителям.
Всё так же звучит спокойная финская мелодия. Потихоньку она превращается в тишину.
Ведущий с опаской оглядывается по сторонам. Порывается что-то сказать, но тут же умолкает и тревожно вглядывается в происходящее наверху. Судя по всему удовлетворившись увиденным, поправляет костюм и печально обводит взглядом зрителей.
- Гм-м, - ведущий оглядывается и ошарашено осматривает занавес, - Та-ак (разворачивается к залу). Та-ак. Значит действие пьесы происходит на Крайнем Севере. (тихо, себе под нос:) Хотя я вроде бы просил белый комок меха декорации к "Лешему" принести..
Снова на секунду оглядывается на занавес. Набирает в лёгкие воздуха и медленно и спокойно обращается к зрителям:
- Итак, действие пьесы происходит на далёком-далёком Севере. Там, где даже Солнце и то старается пореже выкатываться на ледяное светло-голубое небо. Чтобы не простудиться ненароком. Нет, не то чтобы оно так уж сильно боялось болезни как таковой. Неприятно, конечно, на несколько дней в постель свою звёздную слечь. Но гораздо неприятнее другое. Ведь это наш день всего лишь из двадцати четырёх часов состоит, а Солнышка-то ого-го.. Очень длинный, одним словом. Так что, не дай бог, заболеет Солнышко, возьмёт себе на денёк больничный - глядишь, а у нас уже всюду тут ледники будут. И мамонты. Даже в Африке, пожалуй. А оно надо кому? Нет, конечно, может кому и надо. Тем же мамонтам, к примеру. Да и я вот давно уже хочу себе мамонтёнка лохматенького завести. Но лучше, действительно, обойдусь. Да и Солнышко, всё больше яркое любит: зелёное там, жёлтое, синее..
Зато Луна холода не боится. Да и с чего бы ей его бояться. Вы посмотрите на неё - ведь она, наверное, чуть ли не вся из снега состоит. Ну и изо льда, конечно же. Так что здесь на далёком-далёком Севере, кажется, что она, наоборот, появляется гораздо чаще обычного - светить холодом. Ведь вы, надеюсь, понимаете почему днём тепло, а ночью холодно? Просто днём на небе Солнышко, а ночью - Луна. Солнышко теплом своим светит, а Луна - серебристым морозцем.
Но и Луна нет-нет да и увидит что-то красивое-красивое, цветное-цветное, яркое-яркое на далёком Юге. Увидит и захочет и свои края таким же чудом украсить. Честно говоря, к сожалению, не очень-то у неё это хорошо получается - как-то всё очень похоже друг на друга. Что одно Северное Сияние. Что другое...
Так вот, действие происходит на далёком-далёком Севере. В небольшой деревянной избушке на краю леса. На самом краю самого северного из всех лесов, которые только существуют. В избушке этой жила старушка. Одни говорят, что уже лет сто. Другие, что и целых двести. А некоторые и вовсе рассказывают, что с этой избушки и весь мир наш начался - что было время, когда кроме избушки этой и не было больше ничего. Ну эти-то уж точно врут. А вот про первых и вторых я вам точно, пожалуй, сказать не смогу...
Впрочем, зря я всё это вам рассказывал - вы, наверное, и сами всё прекрасно видите и понимаете.
Ведущий умолкает. Поворачивается вбок. Спокойно, но зычно кричит: "Затеняй!". Слышится согласное рычание медведя. На сцене вновь становится темно. Всё так же ярким светом тлеет огонёк в окошке избушки. Всё так же слегка светлеет снежный простор вокруг. Всё так же весело потрескивают поленья в очаге. Всё так же льётся ручейком тихая успокаивающая финская мелодия. Правда, на этот раз уже другая.
Вся эта идиллия продолжается полминуты. Лишь изредка в неё вмешиваются глухие порывы ветра, поющего свою извечную песню, играющего свою бесконечную мелодию на ветвях елей, досках и щелях старого дома. И как всегда нет слов в этой песне - ведь их уже давно заменили снежинки.
Внезапно раздаётся могучий стук "Бум! Бум! Бум!". Финская мелодия плавно сменяется другой - протяжной и тревожной. Где-то за сценой разрывается на части и снова умолкает колокольчик. Громкий но приятный старушечий голос восклицает: "Входите! Входите! Не заперто у меня!".
Тоскливый скрип медленно отворяющейся двери. Громкий порыв ветра - в этот раз уже не приглушённый стенами избушки.
-- Да не стой же ты, милая, в дверях! Проходи-проходи! Холода-то не напускай! В тепле-то поуютнее небось", - радостный голос старушки.
Глухой и могучий топот тяжёлых шагов. Бум!! Громко закрылась входная дверь.
Музыка становится ещё тревожней.
-- Ой, милая, а какая же шубка у тебя! Белая-белая!! Белее даже снега тутошнего. Красавица ты моя!! Подойди-подойди поближе, а то старая я стала совсем - не вижу почти ничего.
Тихое "ур-р-р-рр" в ответ.
-- Ась? Я чего то и глуховата стала. Что ты говоришь? Да ты подойди. Подойди поближе. Дай налюбуюсь на тебя, внученька. Да-да, шубку не снимай - дай, я на тебя в ней посмотрю.
Мерный топот шагов.
-- Эх-х, вот и я сама встала. Мне именно вставать тяжело. А ходить нет, ни капельки. А что это у тебя в руках, внученька?
Продолжительное, довольное "ур-р-р-рр". Приглушённый звук удара. Сдавленное "ох". Звук чего-то тяжёлого, падающего на пол. Музыка стремительно обрывается.
Довольное "Ур-р-р-рр" за занавесом. Громкое чавканье.
Зажигается свет. На сцену выходит Ведущий. С опаской оглядывается по сторонам. Очень пристально рассматривает занавес. Слышится очередное "ур-р-р". Ведущий ёжится. Поворачивается к залу. Вроде бы начинает говорить: "Так..", но тут же оборачивается и снова пристально всматривается в происходящее сзади. Успокаивается окончательно. Обводит зал ничего не выражающим взглядом и говорит как бы в никуда: "Так. Пьеса. Всё-таки оказалась одноактной".
Из-под занавеса, аккуратно, ползком, вылезает Белый Медведь. Мех на морде и части груди красный. В зубах тоже весь в красных пятнах громадный деревянный пестик. Встаёт на задние лапы. В правую переднюю берёт пестик. Левую переднюю кладёт Ведущему на плечо. Ведущий спокойно поворачивается. Медведь с достоинством передаёт ему пестик и снова аккуратно, ползком, скрывается за занавесом.
Ведущий опирается на пестик и печально смотрит куда-то в даль. Через секунд 10 снимает с пестика красную каплю пальцем. Суёт палец в рот. Медленно и задумчиво обсасывает.
Так же медленно спускается занавес.
За занавесом видно скромное убранство деревянной избушки: кровать, два табурета, лавочка, стол, циновка в углу, несколько немного потрёпанных синих ковров на полу и стене.
За столом на одном из табуретов сидит Белый Медведь. С другой стороны - на лавочке - сидит одетая в синюю, весьма нарядную, но несколько потрёпанную тёплую одежду худая Старушка. На столе огромная деревянная миска доверху наполненная какими-то красными ягодами. Медведь со Старушкой по очереди зачёрпывают из неё целые горсти ягод и отправляют их в рот - оба жутко перемазанные в красном ароматном соку.
На полу стоит огромный туесок, судя по всему, доверху наполненный теми же красными ягодами.
"Ур-р-р-рр", - довольно рычит Белый Медведь.
Старушка облизывает пальцы, поднимает глаза на медведя и ласково говорит: "Спасибо, Миша. Как же хорошо, что ты ко мне зашёл. И за ягоды огромное спасибо. Вкус-сные!!"
-- Ур-р-рр, - довольно рычит медведь и лениво отмахивается лапой.
-- Ты бы почаще ко мне заходил что ли - знаешь ведь я всегда рада тебя видеть
Медведь нетерпеливо ёрзает на стуле. Пожимает плечами.
-- Да знаю-знаю, семья у тебя. Эх-х, и всё-таки жалко, что это не моя внучка пришла. Всё время её жду - а она всё не приходит и не приходит, - тоскливо вздыхает Старушка.
-- Ур-р-р-р, - тоскливо рычит медведь и гладит Старушку по голове.
-- Да знаю-знаю я. Занятая она. Очень. Снежная Королева как-никак. И всё же... Ты смеяться будешь, но знаешь, вот так, когда она очень долго не приходит сюда, мне иногда даже казаться начинает , что я это она и есть..

Все молчат. Ведущий подходит к колесу и поднимает занавес. Затем уходит за сцену. Свет гаснет. Белеет уютный снежный простор. Уютно горит огонёк в окошке. Тихо звучит спокойная финская мелодия. И ещё более тихо потрескивают поленья в печи. И тут, неожиданно, из за занавеса раздаётся весёлый, звонкий, какой-то девчоночий смех. Через мгновение к нему присоединяется громкий утробный хохот.
На сцену выходит Сказочник. То что вышедший человек именно Сказочник становится ясно по огромной, от шеи до колен, табличке с соответствующей надписью "Я Сказочник", на манер людей-носителей рекламы (как их ещё называют людей-бутербродов). На поясе у Сказочника висит рупор.
Сказочник озадаченно потирает голову. Смотрит на часы. Устремляет свой взор в зал и громко говорит: "Уф-ф-ф, и всё-таки я успел! Итак, давно ли, недавно ли... Долго ли, коротко ли...". Из-за занавеса снова раздаётся громкий утробный хохот, к которому присоединяется сначала девчоночий звонкий смех, а затем и слегка ехидный тихий смешок. Сказочник умолкает, раздражённо закатывает глаза вверх и поднимает туда же - вверх в смысле, руки.
Из-за сцены появляются: справа - Ведущий, слева - Белый Медведь. Медведь идёт на задних лапах. Одной передней он закрывает себе рот и нос. В другой передней держит маленький туесок с ягодами.
Ведущий подходит к Сказочнику, хлопает его по плечу и спокойно говорит: "Сказка уже давно идёт, чудак". Медведь отдаёт Сказочнику туесок с ягодами. Сказочник набирает полную горсть ягод и отправляет их в рот. Медведь обнимает Сказочника и Ведущего за плечи и уводит за занавес.
Зимняя ночь. Тихо мерцает в окошке домика огонёк. Треск поленьев. Тихая финская песня. Весёлый гомон голосов. Смех.
Через секунд 10 на сцену из-за занавеса выходит Белый Медведь. Затем обнявшись Ведущий и Сказочник. Затем Старушка. Медсестра. Становится немножко светлее.
За ней Чебурашка. Потом Крокодил Гена, наигрывающий какую-то однотипную мелодию на простенькой гармошке. Гамлет с черепом в руке. Черепашки-ниндзя. Кощей Бессмертный. Дед-Мороз со Снегурочкой, наверное. Винни-Пух и Пятачок. Шерлок-Холмс. Богатырь с карликом-старикашкой. Ещё одна Снегурочка. И ещё с десяток персонажей.
Ведущий выходит вперёд. Делает жест всем замолчать - последней умолкает гармошка в руках Крокодила Гены. Затем смотря куда-то через зрительный зал, в невидимую даль, тихо, спокойно говорит. Ведущий, не крокодил, конечно же: "Сказка.. Сказка, в общем-то не кончилась. Она никогда не кончается. А вот пьеса, наверное, да (пауза) и всё-таки она получилась полутораактная".
Все кланяются. Карлику-старичку, используя его длинную седую бороду, помогает это сделать богатырь. Затем кланяются ещё раз и уходят за занавес.
Кроме Ведущего. Ведущий спокойно, но громко говорит: "Всем спасибо! Удачи!", - махает на прощанье рукой и лишь затем тоже уходит вслед за остальными.
Какое-то время ещё сумрачно и звучит тихая финская мелодия. Но через секунд восемь зажигается свет и всё смолкает. Огонёк в окошке больше не мерцает - и становится непонятно как раньше можно было не замечать, что он нарисован.
Сбоку на сцену выходит Сказочник. На середине сцены поворачивается к залу и махает рукой. По жесту не определить, то ли прощается, то ли с досады. Но смотря не на уставившиеся в невидимое далёко глаза, а на рот, расплывшийся в широкой улыбке становится ясно - не с досады. Это уж точно.
Сказочник снимает с себя табличку, ставит её на пол и поворачивает внутренней стороной к залу, так что всем становится видно, что с этой стороны на ней огромными синими буквами написано "КОНЕЦ ПЬЕСЫ". Затем отходит на пару шагов, оценивающе оглядывает своё творение и, судя по всему удовлетворённый увиденным, улыбается ещё шире. Затем расправляет плечи, высоко поднимает голову, и заложив руки за спину, весело насвистывая какую-то мелодию, уходит за сцену.

Проза

2009-12-02T19:05:02Z

Aldarisvet: /* Древлянин */

__NOTOC__

== Арвен ==
[[Про Львенка и Солнце (Арвен, сказка)|Сказка про Львенка и Солнце]]; Эриол: [[Эриол ч.1 (Арвен, повесть)|часть 1]], [[Эриол ч.2 (Арвен, повесть)|часть 2]], [[Эриол ч.3 (Арвен, повесть)|часть 3]], [[Эриол ч.4 (Арвен, повесть)|часть 4]]; Роменион: [[Роменион ч.1 (Арвен, повесть)|часть 1]], [[Роменион ч.2 (Арвен, повесть)|часть 2]]; [[Легенда о Вечном Байкере (Арвен, рассказ)|Легенда о Вечном Байкере]].

== Воланд ==
[[Муха - тоже вертолёт (Воланд, сказка)|Муха - тоже вертолёт]] (детская сказка); [[Волк и Звезда (Воланд, сказка)|Волк и Звезда]].

== Древлянин ==
[[Лесник (Древлянин, рассказ)|Лесник]];
[[Самайн (Древлянин, рассказ)|Самайн]];
[[Дракон (Древлянин, сказка)|Дракон]];
[[Полли (Древлянин, пьеса)|Полли]];

== Злобная Пахмутова ==
[[Письма к Феофану (Злобная Пахмутова, рассказ)|Письма к Феофану]]

== Лота ==
[[Отягощенные добром (Лота, рассказ)|Отягощенные добром]]

== Нуси ==
Ранние рассказы: [[Светлый совет (Нуси, рассказ)|Светлый совет]]; [[Большое путешествие (Нуси, рассказ)|Большое путешествие]]; [[Черно-белый (Нуси, рассказ)|Черно-белый...]]; [[Гномы (Нуси, рассказ)|Гномы]]; [[Ночной кошмар (Нуси, рассказ)|Ночной кошмар]]; [[Кораблик (Нуси, рассказ)|Кораблик]]; [[Глентерн (Нуси, рассказ)|Глентерн]]; [[Новый мир (Нуси, рассказ)|Новый мир]].
 Рассказы: [[Аккорды древних песен (Нуси, рассказ)|Аккорды древних песен]]; [[Забытые годы (Нуси, рассказ)|Забытые годы]]; [[Рассеченное сердце (Нуси, рассказ)|Рассеченное сердце]]; [[Белая Ночь (Нуси, рассказ)|Белая Ночь]].

== Песчаный Лис ==
[[Сказание о вересковом зле (Песчаный Лис, рассказ)|Сказание о вересковом зле]]; [[Охота (Песчаный Лис, рассказ)|Охота]]

== Териен ==
[["Сначала было слово..." (Териен, пародия)|"Сначала было слово..."]] (Из переписки по аське, по мотивам фильма "Житие Брайана" и книги "Роковая Музыка")

== Франческа ==
[[Садовница (Франческа, повесть)| Садовница]]. (повесть) 
[[Взгляни в глаза розы (Франческа, рассказ)| Взгляни в глаза розы]] 
Мир Ушедших Богов: [[Сказка о синем бархате (Франческа, сказка)| 1. Сказка о синем бархате]]; [[Сказка о медных крыльях (Франческа, сказка)| 2. Сказка о медных крыльях]]; [[Сказка о звонкой ночи (Франческа, сказка)| 3. Сказка о звонкой ночи]]; [[Сказка о Цветоликой и Желтоглазом (Франческа, сказка)| 4. Сказка о Цветоликой и Желтоглазом]]. 
Рассказы: [[Андрей и Эва (Франческа, рассказ)| Андрей и Эва]]; [[Зайка (Франческа, рассказ)| Зайка]]; [[Игрушка (Франческа, рассказ)| Игрушка]]; [[Ночь (Франческа, рассказ)| Ночь]]; [[Прощай, небо (Франческа, рассказ)| Прощай, небо]]; [[Сказка об утонувшей Принцессе (Франческа, рассказ)| Сказка об утонувшей Принцессе]]. 
Сон разума: [[О том, как были созданы люди (Франческа, миф)| 1. О том, как были созданы люди]]; [[О девушке с утренним лицом (Франческа, миф)| 2. О девушке с утренним лицом]]; [[О человеке, который желал добра (Франческа, миф)| 3. О человеке, который желал добра]]; [[О том, как кончатся люди (Франческа, миф)| 4. О том, как кончатся люди]]. 
Realismus naturalis: [[В электричке (Франческа, рассказ)| В электричке]]; [[Кот (Франческа, рассказ)| Кот]]; [[Фисташки (Франческа, рассказ)| Фисташки]]. 
[[Приворотное зелье (Франческа, сказка)| Приворотное зелье]]

== Хелек ==

[[О нынешнем вечере (Хелек, эссе)| О нынешнем вечере]] (эссе; с Форума); [[Весеннее солнце (Хелек, эссе)| Весеннее солнце]]; [[Вновь обретенному (Хелек, эссе)| Вновь обретенному почти летнему теплу посвящается...]] (эссе; с Форума).

== Хинкес ==
[[Сказочка первая (Хинкес, сказка)| Сказочка первая]]; [[Сказочка вторая (Хинкес, сказка)| Сказочка вторая]].

== Эмма ==
[[Быль, рассказанная Люде Лысовой (Эмма, быль)| Быль, рассказанная Люде Лысовой]].

== Юра Волков ==
[[Новогодняя Сказка (Юра Волков, сказка)| Новогодняя Сказка]].

== Народное и коллективное творчество ==
[[Словакские сказки (коллективное творчество, сказки)| Словакские сказки]].

Дракон (Древлянин, сказка)

2009-12-02T19:03:32Z

Aldarisvet: Новая страница: «Снова наступила осень. И весь окружающий мир стал похож на внутренности огромной пещеры в …»

Снова наступила осень. И весь окружающий мир стал похож на внутренности огромной пещеры в которой свернувшись в колечко, уютно посапывая, спал дракон. Впрочем, дракон тоже был немаленький - так что ему его пещера казалась весьма и весьма тесной. Зато уютной. И обставленной точно так, как он всегда этого и хотел.
И мир вокруг пещеры с каждым днём его радовал всё больше и больше. Наверное потому, что в нём с каждым днём становилось всё больше и больше багряно-золотых красок. И думалось дракону, что весь мир - всего лишь одна большая пещера и вот в неё вселился совсем молодой и жутко непоседливый дракончик. Вселился и теперь обставляет квартирку по своему вкусу - только где он смог столько золота найти, хитрец? Впрочем, не такой уж он и хитрец - у него золота может и побольше будет - зато у меня долговечнее. А ещё думалось дракону, что весь мир - это сон, который снится Великому - Самому Первому Дракону. И это не просто осень, а его кошмар наконец-то закончился, и начался приятный сон. И как в любом приятном сне весь мир станет золотым. И самоцветным. И даже люди, насекомые и деревья станут чем-то таким, что сможет жить, пусть не вечно, но очень-очень долго. Хотя бы так долго как живут бриллианты. Ну а драконы, разумеется, будут жить ещё дольше. Как же великолепен был бы этот постоянный, почти не изменяющийся мир! И дракон спал. И видел его во сне.
А непоседливый ветерок, напитанный солнечным полуденным светом, проникающим из дыры в стене, носился взад-вперёд по телу дракона. То в ухо заглянет, то нос пощекочет. То принесёт осенний запах засыпающих и умирающих, из тех, кто поглупее и недолговечней, трав. То парочку свежих-свежих, только что сорванных с деревца жёлтых листочков. А то и пыль поднимет. Между прочим и пыль-то в пещере тоже была вовсе себе пыль не простая, а на много процентов золотая. Впрочем, ветерок ничего не знал ни о каких процентах. Да и золото для него никакой цены не имело. Зато сегодня он принёс дракону странный запах - запах давно тут не появлявшийся. Запах, который ветерок опознать так и не сумел.
А вот дракон вполне. Проснулся. Поводил носом. Потянулся. Правда не весь сразу - а по частям - в четыре приёма. И довольный стал ждать. Идёт развлечение. Идёт еда. Можно сначала поиграться, снова почувствовать себя, а потом спать. Человека ведь с конём вполне до середины весны хватит. А значит не придётся просыпаться посреди зимы в подмёрзшей пещере. Не придётся ёжиться от холода, выслеживая какую-нибудь зверушку, в самый разгар метели. Для того чтобы насытиться и снова заснуть. До весны.
Но внутренняя улыбка дракона погасла, как только человек вошёл. Конечно, не в человеке дело - подумаешь, рыцарь. Честно говоря, его дракон особо и не заметил. Всё его внимание приковал меч. Его-то он узнал сразу. Злобное творение кого-то из магов прошлого, сына которого обидел (ладно-ладно, съел. Чего вы к словам цепляетесь, в самом-то деле?) какой-то дракон. И вот этот меч вполне способен действовать сам по себе - без чьей либо помощи. И огнём его не расплавишь. И рана, нанесённая им, говорят даже, если и не приводит к смерти - то уже никогда не заживает. А жить-то дракон надеялся ещё долго - не хватало ещё болячки на целые тысячелетия. И дракон разозлился. А потом ещё попристальнее вгляделся в меч. Вспомнил, что из-за лени и какого-то странного эстетического чувства так и не сделал себе никакого запасного выхода. И испугался. Сильно. Наверное, сильнее, чем когда-либо раньше в своей жизни.
"А ведь этот день так хорошо для меня сегодня начинался. Такие мысли. Такие сны. Такие надежды. Всё, - оборвал себя дракон - пора думать. Всеми мозгами, которые у тебя остались. Надо выкручиваться. Ибо ты очень сильно влип, парень. Всё."

- Здравствуйте, извините не меня ли Вы искали?
-- Здравствуй, дракон. То есть, тьфу ты, какое здравствуй. Э-э, не здравствуй, дракон! Именно тебя я и искал. Приготовься к смерти! Я пришёл отомстить тебе за всё зло, которое ты причинил людям за свою долгую никчемную жизнь. Я при...
-- Послушайте! Послушайте, о каком зле вы говорите?, - дракон поперхнулся. Вместо струи огня из пасти вырвалось облако густого чёрного дыма.
Человек, хоть и прикрылся рукой, всё-таки изрядно почернел и закашлял, изрядно подпортив предполагавшуюся торжественность момента. Возникшей заминкой незамедлительно воспользовался дракон.
-- Кхе, кхе, я ведь никого в жизни не обидел, - проговорил дракон, задней ногой старательно утрамбовывая в груду золота чей то скелет в роскошных, инкрустированных драгоценными камнями, доспехах, - И вообще я христианин и почти святой, - произнёс дракон надевая на шею золотую цепь с приделанным к ней десятифутовым позолоченным крестом, - Это, Патер ностер, кви ест ин каелис...
Человек всё это время откашливался и протирал глаза, поэтому большую часть произнесённого, наверняка, пропустил мимо ушей, но крест его определённо заинтересовал.
-- Что-то мне этот крест кажется знакомым. Ах да, точно такой же был на соборе в Ллантсантфрейде, тьфу ты, ну и имечко городу дали, лет так пять назад. Правда, с собором вроде бы произошло какое-то несчастье. Пожар что ли?..
Дракон прислушался к бормотанию человека, задумчиво потирающего переносицу, поспешно снял крест и торжественно произнёс: "О благородный рыцарь, не будете ли Вы столь любезны, чтобы осчастливить меня звучанием своего имени?"
-- Альфин Са.. э-э Смит. И я пришёл сюда, что...
-- О, мистер Смит. Я очень рад познакомиться с Вами. Какое счастье видеть Вас в нашем далёком северном краю, - затараторил ящер, - не желаете ли Вы в качестве милого сувенира на память взять себе действительно стоящий меч. Вместо этой древней никчёмной железяки у Вас в руках. Вот, например этот клинок: каков баланс, какая острая и прочная сталь. Чудо - а не меч.
Человек искоса взглянул на меч, и с сомнением в голосе произнёс: "Дай-ка его сюда. Посмотреть. Действительно неплохо сделано. Ух ты, да на нём ещё и написано что-то..."
Дракон аж позеленел от гнева, но искоса взглянув на небрежно сжатый в правой руке Альфина невзрачный слегка изогнутый одноручный меч, всё же заставил себя, пока человек с трудом разбирался в рунических письменах, украшавших эфес и клинок, слегка успокоиться.
-- Э-э, "сэру Ланселоту Озёрному от самой прекрасной леди мира". Так так. Да тут ещё и подпись есть: "Владычица...
-- ... Озера". Это подарок от бабушки. На день рождения, - смущённо произнёс дракон, невинно хлопая ресницами, отчего внутри зала возник небольшой весёлый смерчик, поднимающий в воздух столбы вековой пыли, смешанной с ржавчиной и золотой крошкой.
-- Спасибо тебе огромное, сэр дракон Ланселот Озёрный, - произнёс человек, кашляя и утирая обильно текущие слёзы. Но всё же мой отец завещал мне, чтобы в бою я никогда не расставался со своим "Дрэгансдэфом". Ладно, так и быть я всё же возьму его себе. Исключительно из уважения к Вам. Да, и ещё и вот этот великолепный рубин. Да и вот этот синий камешек. Можно?
-- Да! Конечно, - дракон выговорил это с таким неподдельным энтузиазмом, что никто и не подумал бы, что за эту долю секунды ящеру успели прийти в голову не менее дюжины различных способов убийства стоящего рядом человека. Но скрипнув зубами, дракон взял себя в лапы и весело произнёс, - для Вас мне ничего не жалко, мой друг!
-- Ну тогда я возьму пожалуй и эту чашу. И это ожерелье. Да, и это зеркальце, - тут человек неожиданно приуныл, присел на землю и сильно задумался, о чём дракон догадался, отскочив в дальний угол и, судорожно сглатывая, наблюдая за тем, как человек усердно потирает свою переносицу, а меч так и норовит вырваться из рук владельца и заехать ящеру между глаз.
-- Ч-ч-что же Вас печалит, доблестный рыцарь?
Дракон вынужден был это проговорить три раза, с каждым разом всё больше и больше заикаясь, пока человек не понял, что обращаются именно к нему, а не к кому-то ещё. Что, впрочем, несложно было определить, как по устремлённой к его фигуре паре честных зелёных глаз, так и по факту, что кроме него и дракона в пещере больше никого не было.
-- А, это, неудобно-то как получается, сэр дракон. Я ведь девушке своей пообещал привезти драконью голову, - вдруг чело его просветлело и озарилось радостью, - слушай, а может быть ты, это, сам прыгнешь тут с утёсика рядом, ради доброго дела-то, а? Ради счастья влюблённых..- Меч согласно дёрнулся, и лишь в последний момент, ящеру удалось отодвинуть левую переднюю лапу с его сверкающего пути.
-- Я бы рад был бы помочь Вам, сэр Альфин Смит, но к сожалению христианство запрещает самоубийство, - лицо человека потухло, и он опять стал усиленно чесать переносицу, - Но, п-постойте, благородный рыцарь, Вы ведь обязались привести Вашей возлюбленной голову, но зачем же отделять голову от туловища.
-- Э-э?
-- Я говорю, Вы можете привезти меня вашей леди не убивая. Привезя меня всего, Вы и голову мою тоже привезёте, так?
-- Хм-м, и правда, и как это я сам не додумался? - снова озарилось лицо рыцаря, так что стало похоже на образы святых в церкви, - А ты действительно согласен? Может быть проще отрубить тебе голову и всё? Вдруг у тебя другая вырастет...
-- Не. Не. Я конечно же согласен. Давно я не путешествовал, дальних краёв не видел. Я, это, сейчас.
Дракон стал усердно крутиться по пещере, не забывая при этом держать в поле зрения человека и всё ещё судорожно трепыхающийся в его руках меч. Вдруг, в стене пещеры открылась дверца. Там среди всякого золотого хлама поблескивало жестью имя "Мерлин" на крышке почерневшего от времени дубового сундука.
-- Моя тётушка когда-то сож..., э-э, со-сопровождала одного волшебника, и он ей подарил вот этот ящик таинственного зелья. У меня ещё осталось пара скляночек. Во "простая антигравитиционная жидкость" называется
-- А, антигра, антикра... в общем, понятно, - неразборчиво пробормотал человек.
-- Выпил чуток и чуть ли не легче воздуха становишься. Даже крыльями махать почти не нужно. Важно только не переборщить, - пояснил дракон.
-- Здорово то как. А мы с Марком Констанцием на тебе верхом полетим!!
-- С каким ещё Марком Констанцием?, - пробормотал сбитый с толку дракон.
-- А, это так моего коня зовут. Правда, красивое имя?
-- Красивое... Э-э, а ты меч-то спрячешь?
-- А зачем это тебе понадобилось-то?, - недоумённо произнёс человек. Вдруг лицо у него стало подозрительным.
-- Ладно, замяли, я это так к слову. Просто, боюсь, чтобы Вы случайно не порезались, доблестный сэр, пока будете переносить к коню мои подарки. Но право слово, зря это я. Спрашиваю, а у Вас ножны-то для меча есть - а то я могу подобрать?
-- Ну да. Я ж рыцарь, а не какой-либо там простолюдин, - с пылом произнёс человек, - там, у коня, остались. А ножны я уже подобрал. Валялись тут в уголке. Никому не нужные, наверное. Вот, видишь, зелёные с красивейшими синими камешками. Дорогие, наверное.
-- Д-д-да, дорогие, - сказал дракон, откупоривая одну из скляночек, - Но Вы мне дороже.. Ой, как жаль, кажется, зелье испортилось. Да, срок годности уже прошёл. Видать, придётся мне идти пешком.
-- Д-да, жалко. Слушай, а давай мы зелье твоё на моём коне проверим.
-- Жалко коня. Да ещё и с таким красивым именем...Марк Констанций...
-- Ну, вообще-то не очень. Но ты прав, рыцарь должен заботиться о своём боевом друге.. Да, всё-таки не доведётся мне полетать. Впрочем, не дело это для доблестного рыцаря в облаках витать. Нас земные пути и претворение на них замысла Божьего интересовать должны. Слушай, а зачем тебе какое-то зелье? Ты же дракон. Вот, у тебя крылья есть. Даже дети знают, что драконы умеют летать.
-- Вы попали в моё больное место. Я не могу летать. Атрофия крыльев. Врождённое.
-- Обидно то как, - совершенно искренне расстроился рыцарь.
-- Не стоит так печалиться, мой милый друг из-за моих личных проблем! Пойдёмте наружу. Ведь нас ждёт долгий путь? Долгий путь? Э-э, я спрашиваю нас ждёт долгий путь?
-- А, нет. Тут недалеко. Я сюда за одиннадцать дней добрался. Ну да, вот, пять, десять, четырнадцать, двадцать три, семнадцать. Да, и точно одиннадцать.
И рыцарь довольный собой набрал полные руки различных безделушек и двинулся к выходу.

Самайн (Древлянин, рассказ)

2009-12-02T19:00:45Z

Aldarisvet: Новая страница: « - Извините, это не у Вас случайно упало? Герберт запнулся, и тут же почувствовал как на ег…»

- Извините, это не у Вас случайно упало?
Герберт запнулся, и тут же почувствовал как на его плечо легла чья-то лёгкая ладошка.
Местный житель. Вырядился как франт - белая блузка, зелёная жилетка, зелёные обтягивающие штаны, фигурные ботинки. Да ещё и щегольская зелёная шляпа с пером.
"Тиролец", вспомнил Герберт подпись под какой-то фотографией. Хм, надо же, иногда они действительно в таком наряде бродят. В таких вот небольших деревеньках.

- Спасибо. Да нет. Вряд ли.

- Да вот же. Часы. Посмотрите, - незнакомец говорил отрывисто, бросая слова как мелкие камушки. То ли он всегда так говорил. То ли просто сейчас слегка запыхался.

- А! Да! И ведь действительно мои часы! А я и не заметил как они выпали! Да уж.. Впрочем, в любом случае они мне не нужны. Не работают, - и Герберт выразительно постучал по запястью левой руки - Можете их оставить себе. На память. Они из Ирландии.

Герберт улыбнулся и пошёл дальше по неширокой мозаичной тропинке.

- Да нет же, Вы не правы, работают! - окликнул его незнакомец.

Герберт обернулся. "Тиролец" смешно высунув язык, прислушивался к чему-то происходящему внутри небольших механических часов.

- Да нет же, не работают. Тикать-то они тикают, а идти не идут. Вот, посмотрите это секундная стрелка - она должна ведь быстро-быстро бегать, а она почти не двигается. И две другие так же. Стоят. И ни с места ни в какую. Я тут их одному вашему местному мастеру показывал. Как же его...

- Марк Хоффстайн, наверное.

- Да, именно ему. Ну так он говорит, что всё - кирдык часам. Что-то хитрое внутри сломалось и всё. Что-то настолько хитрое, что, мол, дешевле будет новые часы купить, чем эти чинить. Ну а где же в часах лучше, чем у вас, в Швейцарии, разбираются?

- Вы правы. Пожалуй, что действительно нигде. И если уж старый Марк говорит..., - Герберт почувствовал лёгкую усмешку в этих словах "тирольца". Ну да, получить часы за просто так. Да и очень и очень неплохие.. пусть и в нерабочем состоянии..

- Только Вы взгляните воон туда, пожалуйста, - незнакомец прервал внутренние рассуждения Герберта, и указал на немного возвышающуюся над деревенькой небольшую каменную башенку, - это здание Городской Ратуши.

- Надо же! Действительно очень красиво! Хорошо, что я мимо неё буду проходить - можно будет полюбоваться. А, не скажете, давно она была построена?

- Да Вы на часы смотрите, - снова улыбнулся незнакомец, - а теперь на свои.

- Действительно забавно. Надо же!!, - усмехнулся Герберт. *Да уж, а время-то ведь вроде совсем одинаковое. Совпадение. Мистика. Что ж, ещё один забавный случай, для того, чтобы превратиться в интересный рассказ в дружеской компании*

- Экий Вы. Недоверчивый. Вот, если хотите на мои часы поглядите. А вот там вот, рядышком, небольшой магазин - видите в витрине электронные часы? Моргать моргают. А время не меняется.

- Мммм.. Да уж.. Жжжабавно..

- Так что Вы возьмите часы. Они работают. Всё с ними в порядке. Вот уедете от нас, и они снова нормально пойдут.

На Гербета накатилась пустота. Ноги, минуту назад прочно стоявшие на земле, отяжелели. Как будто кто-то подкрался и заменил тело - настолько оно показалось странным, непослушным и неуютным.

- А у Вас?, - хрипло спросил он, - а Вы не можете рассказать, что у Вас здесь за место такое?

- Сдалась Вам наша деревенька, - усмехнулся незнакомец, - не в ней ведь дело. Дело тут только в Вас.

Незнакомец снял шляпу, повертел её в руках, почесал затылок, и нахлобучил её обратно.

- Как же Вам сказать-то... ну в общем, если в нескольких словах, мир сейчас выворачивается.

- Наизнанку?, - Герберт прервал молчание слегка задумавшегося "тирольца".

- Да нет же, упаси Господи, - отмахнулся незнакомец, - Не то, чтобы совсем уж на изнанку. На изнанку он лишь на краткий миг выворачивается. Просто меняется он. День проходит - обернулся, смотришь, а мир уже другой. Немножко другой, но всё-таки другой. И прошлое немножко другое. И законы немножко другие.

-А..

- А, Вы хотите узнать Вы-то тут причём? Ну как же, мир-то меняется. Значит и Вы должны немножко измениться. Ну, чтобы ему было с Вами уютно... Оно и к лучшему.

- А если я... А что бывает с теми у кого... не получилось вывернуться?

- Да не волнуйтесь Вы так, - незнакомец легонько похлопал Герберта по плечу и аккуратно вложил часы в нагрудный карман его куртки - У всех всё время получается вовремя измениться - и у Вас получится. Это очень сильно постараться надо, чтобы у Вас да не получилось. Так что получится. Не сомневайтесь.

Незнакомец снова хитро улыбнулся и пожал Герберту руку.
- Ну, приятно было с Вами побеседовать. Вы уж к нам заезжайте ещё когда-нибудь. Будем рады. Честное слово.

---------------------
Герберт лениво потянулся.
Солнечные зайчищи привычно оккупировали близлежащую белую стену и большую часть кровати. Не такие правда откормленные, как в середине лета..но разбудить некрепко спящего человека они всё ещё были в состоянии.

Герберт встал, нашарил пушистые тапочки, медленно сходил в ванную - умыться, почистить зубы и вообще привести себя в порядок.

Приснится же такое!

По дому лениво пополз ароматный запах свежесваренного кофе.
Вспомнилось как пятилетняя дочь сестры - Дана - с уверенностью заявляла, что именно ради этого запаха солнечные зайцы его и будят каждое утро. А всякие там планировки дома и деревья в саду тут вовсе не при чём.

Ну, что ж...если так, то пусть зайцы наедаются - или что они там с этим запахом делают?
В общем, что обычно делают пусть то и делают.
Потому как без кофе сегодня никуда.
Вообще-то без него в любой день никуда.
Но сегодня - особенно.

И действительно, пора бы уж сорваться куда-нибудь. Ну может и не в Швейцарию. Может в Австрию. Или в Италию, например. Взять отпуск за свой счёт, пусть Арни бесится. Уволит - невелика беда, вот Маклин, например, давно уже к себе в "TNS" зовёт...

Взять отпуск, да и махнуть куда-нибудь на недельку...

------------

До Самайна оставалось два дня.

Лесник (Древлянин, рассказ)

2009-12-02T18:58:59Z

Aldarisvet: Новая страница: «Лесник. "Чёртова ночь! Чёртовы деревья! Чёртов лес!! Блин, ни зги не видно, а надо бежать…»

Лесник.

"Чёртова ночь! Чёртовы деревья! Чёртов лес!! Блин, ни зги не видно, а надо бежать. Бежать!!! Бежать подальше от того места, где валяются эта стерва и Чумазый. Ведь менты точно их найдут. Найдут, собаки!! Если ещё не нашли. И уже, наверное, пустили, сволочи, по моему следу какую-ту суку."
Видение огромной немецкой овчарки с бешеной скоростью несущейся следом, оказалось настолько сильным, что Влад не смог удержаться и оглянулся. Он отвлёкся всего лишь на миг, но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы наткнуться на какую-то корягу, потерять равновесие и рухнуть в овраг. Лицом прямо в весело журчащий небольшой ручеёк.
"Хм-м, - усмехнулся Влад, - свезло так свезло". Влад быстро умылся, заглотнул пару ладоней ледяной воды и помчался вверх по течению ручейка. Он бежал, и мысли лихорадочно сменяли одна другую в такт его шагам.
"Ну теперь им меня так просто не достать. Даже с собакой. Но лучше поспешить. Поскорее выйти на автостраду. И на попутках. В Свердловск. Домой. В институт."
Почему-то Владу сейчас казалось, что главное - добраться до института, а уж там он как-нибудь выкрутится. Как-нибудь да объяснит своё раннее возвращение из стройотряда. "Только бы попасть в Свердловск. А для этого, вроде бы, надо свернуть вправо".
С сожалением, Влад оставил так сильно выручивший его ручеёк, и понёсся направо, петляя среди тёмных, чернее ночной тьмы, стволов деревьев. Его била дрожь. То ли от ночного холода, то ли от осознания того, что он совершил.
Левой, правой, левой, правой... вдох, выдох, вдох, выдох...
Неясная тень летит между деревьями. И лишь шорох потревоженной листвы говорит, что действительно там кто-то есть; что это не призрак, а живой человек. Шр-ш-ш, шр-ш-ш... и вдруг резкий крик боли прерывает этот равномерный завораживающий ритм.
Превозмогая боль, Влад потянулся к ноге. Капкан. Обыкновенный охотничий капкан. Вот, чёрт! Парень засунул руку во внутренний карман своей обшарпанной куртки ССО. И тут его по-настоящему пробрала дрожь. Где нож? Где его знаменитый охотничий нож, который он взял с собой на пикник?! Тихо постанывая от боли, он начал шарить вокруг. "Нет! Нет его! Наверное, он выпал по дороге!".
"Менты найдут его, а ведь на нём отпечатки моих пальцев", - пронеслась шальная мысль у Влада в мозгу, и парень, совершенно обезумев, закричал в ночь. И тут же он увидел перед собой старика с трубкой в зубах:
-- Чего кричишь-то? А, в капкан попал...Молодец. А не хрен по ночам в моём лесу лазить. Ладно, сейчас вытащу тебя. Ну вот, давай. Вытаскивай ногу. И не ной, кости вроде целые.
Влад дёрнул ногой, и тут же дикая боль обрушилась на него, прижала к земле. Но сознание он не потерял.
-- Вы кто? Лесник? - проговорил он, слегка оклемавшись.
-- Да, парень. Можно и так назвать. Вставай. Так. А теперь обопрись на меня, не бойся - не развалюсь, и потихоньку пойдём. К костерку моему. Там у меня похлёбка уже, небось, сварилась.
Пять минут изнуряющей ходьбы, и они оказались перед небольшой землянкой, у входа в которую горел костёр. Над костром висел котёл.
"Да уж, не чета тому небольшому туристическому, у которого коротали этот вечер. В такой котелок можно целого кабана засунуть," - отметил про себя Влад.
Теперь в свете костра он смог наконец-то рассмотреть деда. Леснику определённо было за 60. Изборожденное морщинами лицо украшали большой орлиный нос, кустистые брови, огромные уши и доходящая до груди бородища. Борода хотя и была не особенно длинной, но кустистость и спутанность её просто поражала. Одет дедок был в шапку-ушанку, ватную фуфайку, наподобие тех, в которых зимой ходят строители, и ватные же штаны, заправленные в огромные кирзовые сапоги.
-- Ну чего, парень, присаживайся. Гостем, стало быть, будешь. Покажи-ка свою ногу. Так, всё нормально. Кости целы. Скоро будешь как новенький.
Старик достал из кармана небольшую бутыль, смутно напоминающую бутылку из-под дорогого коньяка и какую-то не вызывающую доверия тряпочку, количеством дырок и прорех напоминающую решето.
Затем, с трудом откупорил бутылку. Жидкость, находящаяся в ней, пахла мятой, хвоей и ещё какими-то незнакомыми Владу травами. Дед смочил тряпочку в этом настое и быстро перемотал парню ногу. Странно, но Влад почувствовал, что боль потихоньку начала утихать, и он сам не заметил, как вскоре уснул.

Когда старик разбудил его, было уже утро.
- А ну вставай, лежебока. Уже Солнце взошло, а он тут, глядишь, валяется. Вставай, вставай. Пойдёшь со мной лес осматривать.
Влад недоверчиво потрогал ногу - не болит. Подвигал ею - слегка тянет. Ничего, ходить вроде можно. Влад встал на ноги, недоверчиво прошёлся по комнатушке.
-- Дед, как это так. Я же её вчера...
-- Поменьше разговаривай. Пойдём, еда остывает.
Перекусив грибным супом, они отправились в лес. Дед осматривал деревья, кусты, тропы каких-то больших зверей, скорее всего волков... Хотя, ходят ли волки по тропам? Влад не знал. Ну и ладно.
И лишь под самый вечер, когда Солнце уже село за горизонт, дед и Влад вернулись домой.
Так продолжалось целую неделю. Каждый день Влада будил старик, и они вдвоём до самого вечера ходили по лесу. Если и была в действиях деда какая-то система, то Влад её не понял. То ему казалось, что они целый день бродили вокруг одного и того же места, - то они заходили в какие-то, наверняка, далёкие от землянки места, где даже лес был каким-то странным, чужим. В таких местах можно было встретить абсолютно незнакомые Владу деревья, некоторые из которых, хоть явно и не были хвойными, но сбрасывать листья, судя по всему, не собирались. Но он ни о чём не спрашивал, а дед не рассказывал. Он вообще почти всегда молчал, то иногда чему-то неизвестному Владу улыбаясь, то иногда опять же непонятно из-за чего хмурясь. И лишь вечером, у костра, между ними завязывался разговор.
Так продолжалось целую неделю, пока однажды старик не разбудил Влада посреди ночи.
-- Так, парень, это случайно не твой нож?
Влада пробрала дрожь. Подумать только он умудрился забыть про него.. Забыть про Светку, про Чумазого, про институт, про родителей - забыть про всё. И вот теперь, когда память накрыла его тёмной волной, он никак не мог отвести взгляда от прекрасного охотничьего ножа, на рукояти которого было выгравировано "Тула". Ножа с клинком, испачканным засохшей кровью. Их кровью.
-- Так, Влад, или как тебя там. Теперь у меня тебе делать нечего. Пошевеливайся. Бери свой нож и иди за мной.
И снова путь по лесу. Теперь уже по ночному. Не прошло и 15 минут как они вышли на поляну.
-- Так, иди вот в том направлении. Через пару минут выйдешь на дорогу. И ещё... послушай меня, чтоб я тебя в моём лесу больше никогда не видел. Ты понял. А теперь живо и не смей оглядываться.
-- Да пошёл ты к лешему, дед. Достал уже...
Но Влад не договорил, так как дед рассмеялся, в последний раз сердито пыхнул трубкой и пропал.
Пришёл в себя Влад уже на автостраде. С удивлением рассматривая покрытые кровавыми полосами руки и разорванную куртку. Да и лицо ощутимо болело. Так и есть - расцарапал всё. Хорошо хоть глаза не выколол.
Луч ярко жёлтого цвета выдал приближение небольшого легкового автомобиля, задолго до того, как Влад расслышал его шум. Ещё через полторы минуты водитель остановил машину перед Владом, который всё ещё в недоумении рассматривал свои руки, стоя посреди шоссе.
-- Эк тебя, парень-то. Как же это ты так. Небось, свои же приятели. Ну ладно, я сегодня добрый. Со свадьбы. Вот и погулял малость. Куда тебе? - выпалил водитель, опустив боковое стекло.
-- Мне это. Мне в Свердловск надо, - проговорил Влад, в то же время удивляясь тому насколько слово это стало ему чужим и неприятным.
-- В Свердловск, ха-ха. Ну ты и даёшь, парень, до сих наш город так называть, - рассмеялся водитель, - он уже, Слава Богу, шестнадцать лет как Екатеринбургом называется. Да ты садись, садись, чего стоишь-то. Отвезу тебя я в твой, ха-ха, Свердловск. Как раз туда я и е.., - но водитель не договорил. Неожиданно он впился взглядом в лицо Влада: глаза у него вдруг округлились, и он, икнув от ужаса, надавил на газ.
Влад едва успел отпрянуть от рванувшего с места автомобиля. Покрутив пальцем у виска, он посмотрел вслед удаляющейся старенькой "Волге", лязгающей на ходу открытой дверью.
"Ну что ж, спасибо, что хотя бы направление, куда идти показал", - тихо произнёс обескураженный Влад и медленно поковылял по асфальтированной дороге, сплошь покрытой выбоинами, вслед удаляющемуся автомобилю. Стояла ночь. И света луны было явно недостаточно, чтобы кто-нибудь мог заметить, что парень, бредущий по узкой полоске отобранной у леса и покрытой чёрной гадостью земли, не отбрасывает тени...

Проза

2009-12-02T18:58:04Z

Aldarisvet:

__NOTOC__

== Арвен ==
[[Про Львенка и Солнце (Арвен, сказка)|Сказка про Львенка и Солнце]]; Эриол: [[Эриол ч.1 (Арвен, повесть)|часть 1]], [[Эриол ч.2 (Арвен, повесть)|часть 2]], [[Эриол ч.3 (Арвен, повесть)|часть 3]], [[Эриол ч.4 (Арвен, повесть)|часть 4]]; Роменион: [[Роменион ч.1 (Арвен, повесть)|часть 1]], [[Роменион ч.2 (Арвен, повесть)|часть 2]]; [[Легенда о Вечном Байкере (Арвен, рассказ)|Легенда о Вечном Байкере]].

== Воланд ==
[[Муха - тоже вертолёт (Воланд, сказка)|Муха - тоже вертолёт]] (детская сказка); [[Волк и Звезда (Воланд, сказка)|Волк и Звезда]].

== Древлянин ==
[[Лесник (Древлянин, рассказ)|Лесник]];
[[Самайн (Древлянин, рассказ)|Самайн]];
[[Дракон (Древлянин, сказка)|Дракон]];
[[Салли (Древлянин, пьеса)|Салли]];

== Злобная Пахмутова ==
[[Письма к Феофану (Злобная Пахмутова, рассказ)|Письма к Феофану]]

== Лота ==
[[Отягощенные добром (Лота, рассказ)|Отягощенные добром]]

== Нуси ==
Ранние рассказы: [[Светлый совет (Нуси, рассказ)|Светлый совет]]; [[Большое путешествие (Нуси, рассказ)|Большое путешествие]]; [[Черно-белый (Нуси, рассказ)|Черно-белый...]]; [[Гномы (Нуси, рассказ)|Гномы]]; [[Ночной кошмар (Нуси, рассказ)|Ночной кошмар]]; [[Кораблик (Нуси, рассказ)|Кораблик]]; [[Глентерн (Нуси, рассказ)|Глентерн]]; [[Новый мир (Нуси, рассказ)|Новый мир]].
 Рассказы: [[Аккорды древних песен (Нуси, рассказ)|Аккорды древних песен]]; [[Забытые годы (Нуси, рассказ)|Забытые годы]]; [[Рассеченное сердце (Нуси, рассказ)|Рассеченное сердце]]; [[Белая Ночь (Нуси, рассказ)|Белая Ночь]].

== Песчаный Лис ==
[[Сказание о вересковом зле (Песчаный Лис, рассказ)|Сказание о вересковом зле]]; [[Охота (Песчаный Лис, рассказ)|Охота]]

== Териен ==
[["Сначала было слово..." (Териен, пародия)|"Сначала было слово..."]] (Из переписки по аське, по мотивам фильма "Житие Брайана" и книги "Роковая Музыка")

== Франческа ==
[[Садовница (Франческа, повесть)| Садовница]]. (повесть) 
[[Взгляни в глаза розы (Франческа, рассказ)| Взгляни в глаза розы]] 
Мир Ушедших Богов: [[Сказка о синем бархате (Франческа, сказка)| 1. Сказка о синем бархате]]; [[Сказка о медных крыльях (Франческа, сказка)| 2. Сказка о медных крыльях]]; [[Сказка о звонкой ночи (Франческа, сказка)| 3. Сказка о звонкой ночи]]; [[Сказка о Цветоликой и Желтоглазом (Франческа, сказка)| 4. Сказка о Цветоликой и Желтоглазом]]. 
Рассказы: [[Андрей и Эва (Франческа, рассказ)| Андрей и Эва]]; [[Зайка (Франческа, рассказ)| Зайка]]; [[Игрушка (Франческа, рассказ)| Игрушка]]; [[Ночь (Франческа, рассказ)| Ночь]]; [[Прощай, небо (Франческа, рассказ)| Прощай, небо]]; [[Сказка об утонувшей Принцессе (Франческа, рассказ)| Сказка об утонувшей Принцессе]]. 
Сон разума: [[О том, как были созданы люди (Франческа, миф)| 1. О том, как были созданы люди]]; [[О девушке с утренним лицом (Франческа, миф)| 2. О девушке с утренним лицом]]; [[О человеке, который желал добра (Франческа, миф)| 3. О человеке, который желал добра]]; [[О том, как кончатся люди (Франческа, миф)| 4. О том, как кончатся люди]]. 
Realismus naturalis: [[В электричке (Франческа, рассказ)| В электричке]]; [[Кот (Франческа, рассказ)| Кот]]; [[Фисташки (Франческа, рассказ)| Фисташки]]. 
[[Приворотное зелье (Франческа, сказка)| Приворотное зелье]]

== Хелек ==

[[О нынешнем вечере (Хелек, эссе)| О нынешнем вечере]] (эссе; с Форума); [[Весеннее солнце (Хелек, эссе)| Весеннее солнце]]; [[Вновь обретенному (Хелек, эссе)| Вновь обретенному почти летнему теплу посвящается...]] (эссе; с Форума).

== Хинкес ==
[[Сказочка первая (Хинкес, сказка)| Сказочка первая]]; [[Сказочка вторая (Хинкес, сказка)| Сказочка вторая]].

== Эмма ==
[[Быль, рассказанная Люде Лысовой (Эмма, быль)| Быль, рассказанная Люде Лысовой]].

== Юра Волков ==
[[Новогодняя Сказка (Юра Волков, сказка)| Новогодняя Сказка]].

== Народное и коллективное творчество ==
[[Словакские сказки (коллективное творчество, сказки)| Словакские сказки]].

Прощай, небо (Франческа, рассказ)

2009-12-02T16:00:31Z

Aldarisvet: Новая страница: « Мне никогда не вернуться в небо. Не подняться на маковку холма - а вокруг насколько хв…»

Мне никогда не вернуться в небо. Не подняться на маковку холма - а вокруг насколько хватает глаз будет расстилаться безбрежное зеленоватое поле, и хрупкие грациозные колосья зазвенят на ветру, как стая колокольчиков - расстелить Ковер, шершавый и красноватый, как сама земля, сесть, подобрав под себя ноги, выпрямив спину и взявшись руками за бахрому по Его краям, зажмуриться, чтобы не спугнуть чудо неосторожным взглядом - и почувствовать, всем телом почувствовать, как уходит вниз земля, как распахивается навстречу небо, и солнце яркой точкой горит на внутренней стороне век, и ветер бьет в лицо, отдувая со лба волосы… Открыть глаза - и вокруг уже высь и синь, синь и высь, пусто и ярко, только поле несется под Ковром, а на горизонте россыпью - одинокие черные кляксочки… такие же летуны, как я, наверное, больше некому… и сердце вспыхивает и замирает - от невозможной щемящей красоты…
 Ничего этого больше не будет. Никогда.
 …Опухоль. Эта проклятая опухоль, отобравшая у меня то, что я любил больше всего на свете - мое небо. Почему, ну почему это должно было случиться именно со мной? Горб - как мерзкая язва, разъедающая тело и калечащая душу… Кандалы, приковывающие меня к земле. Проклинаю себя - за то, что стал тяжелым и неповоротливым, и ничей Ковер в мире больше не выдержит моего веса… Ненавижу себя. Ненавижу это тело. Зачем из них всех это должен был оказаться я?
 …Я иду по улице. Тусклое небо гноится мелким холодным дождем. Веселые люди летают над домами, смеются, стряхивая влагу со своих Ковров… показывают на меня пальцами - который год уже длится эпидемия, а они все никак не привыкнут к уродам… Мне плевать на них. Душа просит полета - но как, как можно уйти в затуманенную высь, когда из плеч торчат эти отвратительные оперенные наросты - громоздкие, неуклюжие, сковывающие движения, вечно за все цепляющиеся?..
 Холодно. Вода стекает по лицу. Я расправляю свои наросты руками - так, чтобы они закрывали голову - горько усмехаюсь… Только на это они и годятся. Потом резко отбрасываю их назад. Все равно. Уже все равно… Вскидываю подбородок.
 По щекам сползают капли. Теплые, соленые… Слезы.
 Мне никогда не вернуться к тебе, небо.
 
 Москва, январь 2003г. AD

Ночь (Франческа, рассказ)

2009-12-02T15:55:00Z

Aldarisvet: Новая страница: « ...Ветер шептал в кронах деревьев. Он налетал порывами - шумный, беспокойный, нездешний…»

...Ветер шептал в кронах деревьев. Он налетал порывами - шумный, беспокойный, нездешний; деревья поспешно начинали ему кланяться, и замученный радикулитом дуб лишь слегка и солидно кивал макушкой, и берёза, крупно дрожа от усердия, сгибалась в пояс - и, едва успев разогнуться, тут же снова клонилась к земле - почтительно и подобострастно, а клён глухим шелестом протестовал против подобного обращения. Волнуясь и раскачиваясь, деревья торопились забросать её воздушно-белое платье своими опадающими, подхваченными ветром отпрысками - нежно-золотистыми, с акварельно-зелёными разводами... так осыпают пшеничными зёрнами молодую невесту, - неудобно, как-то боком подумалось ей. Тонкий и мягкий лунный луч привольно гулял по её лицу - по чистому гладкому лбу, по густым бархатным ресницам, по высоким скулам с еле уловимым оттенком тени, по ярко-чёрным кудрям, в беспорядке падавшим на плечи. Касание лунного луча было приятным - словно шёлк скользит по лицу - и она стояла так долго, очень долго - и ветер обходил стороной складки её длинного белого платья. Только тихо шуршала аллея, качая по дорожке густыми тенями, и казалось странным - как это ни одна чёрная, с острыми от темноты гранями ветка не рассекла ещё тонкого, как нитка, луча.
 Вздрогнув - но не так, как вздрагивают люди: спиной и лопатками, а словно вздохнув всем телом - она соскользнула с тропинки и исчезла в неровных прерывистых голосах старого парка, став ещё одним призраком в театре теней.
 Из-за поворота показался молодой человек. Он был красив той странной пугающей, почти демонической красотой, что чаще вдохновляет поэтов, нежели художников. Даже не видя его лица, скрытого тенью надвинутой на лоб шляпы, она могла описать его внешность во всех подробностях - бледная кожа, мягко горящие рассеянным огоньком живые чёрные глаза, небольшая бородка, гордая посадка головы, надменные тонкие брови и острые, словно зубы, углы крахмального воротничка, упирающиеся в подбородок... Он прошёл в одном дыхании от неё - удивительно тихо для человека, скорым размашистым шагом, высоко вскидывая тяжёлую трость - и казавшийся чёрным от ночи плащ вздрагивал при каждом его движении, словно отсыревший и потемневший берёзовый лист... и кривился в недовольной брезгливой гримасе спрятанный в складках остренькой бородки рот, и широко раздувались белые, словно выточенные из мрамора ноздри... Его лицо было царством белого и чёрного - белого мрамора и чёрных теней - и тени побеждали...
 Он не заметил её. Она была сыта - но, сама не зная, зачем, скользнула вслед за ним - тенью среди теней, бликом среди бликов, вздохом опадающей листвы, призраком исчезающего тумана. Она не знала, что привлекло её в нём - может, его странная яростная красота, может - голодный, не приглушаемый даже тенью блеск глаз необычного разреза... так блестят глаза, когда выпестованный нищетой человек, несмотря ни на что, сумевший "выбиться в люди", глядит - и никак не может наглядеться на окружающие его блеск и роскошь - за несколько часов перед тем, как вновь, без особого сопротивления, вполне индифферентно, опуститься на то самое дно, в ту самую густо-зелёную бородатую прибрежную тину, откуда его по чистой случайности подняла наверх мутная бездушная волна-Фортуна...
 Молодой человек вошёл в калитку. Пять ударов сердца - его сердца, понятное дело! - и вот он уже, стремительно миновав узкую, осыпанную гравием дорожку, взлетел по трём высоким ступенькам, остановился у парадной двери, вслепую тыкая в неё ключом в поисках скважины. Наконец замок щёлкнул, и по дому зашелестели-загуляли тихие шаги, похожие на сквозняк своей способностью замирать в самых неожиданных местах. Окончились же шаги - резко и неожиданно, словно задохнулись - в маленькой комнате на втором этаже, откуда сквозь неплотно задёрнутые занавеси доносилась негромкая, голубоватая, уютная и нестрашная полоска ночника.
 Она впустила в душу лунный свет - и взлетела, лёгкая, как белое облачко, одна среди острых, как иглы, и рвущихся в небо конусов елей. Прямо под окном нескончаемой сытой змеёй тянулся карниз в ладонь шириной - и она устроилась прямо там, купаясь в водопаде призрачного сияния, удобно касаясь лицом - не чувствующим, впрочем, холода - ночного прохладного слепого стекла. Сквозь неплотно сомкнутые, пёстрые, как крапивница, крылья занавески, была видна часть комнаты - детская кроватка, застеленная бельём в голубовато-зелёный цветочек, из прорези пододеяльника выглядывает конец атласного стёганого одеяла... В кровати лежит девочка лет шести, и её чёрные, подстриженные "шапочкой" волосы резко контрастируют с накрахмаленной наволочкой. На смуглой, здоровой коже ребёнка играет лёгкий румянец, она жадно слушает, затаив от восторга дыхание, карие глаза блестят восхищённо - только вот не разобрать ни слова из того, что говорит ей склонившийся к детской кроватке молодой человек - с нехорошей усмешкой говорит, быстро и остро мерцая зрачками - и только ребёнок может не заметить овладевшего им возбуждения - недоброго возбуждения, захватившего его несмотря на искусственно понижаемый до полушёпота голос... Только ребёнок.
 Наконец он уходит - протянув перед тем сонно и сладко зевающей девочке полный стакан апельсинового сока, налитый из предусмотрительно оказавшегося на ночном столике графина, масляно и влажно выставляющего облитый светом ночника пузатый бок. Девочка жадно приникла к стакану, отпила несколько глотков - было видно, как глотки, словно шарики, перекатываются вниз по нежной девичьей шейке - и опустила стакан обратно на столик, оставив половину сока недопитой.
 Тонкая смуглая ручка легла поверх одеяла. Сонно повернувшись, девочка уткнулась носом в сгиб другой руки - да так и заснула...
 Прошло несколько часов (за это время облитая лунным сиянием фигура ни разу не пошевелилась), и сон сменился смертью. Ночник давно уже отплевался и погас - но ошибиться всё равно было невозможно, она тысячи раз видела, как уходит жизнь... Смерть, её старая знакомая, домашняя и тихая - пока ещё домашняя и тихая - коснулась лба девочки нежным сестринским поцелуем... и всё. Не дрогнуло лицо в мучительной бессмысленной гримасе, не колыхнулись веки - просто с полуоткрытых губ сорвался, утонув в подушке, лёгкий, как пушинка, вздох - и остановилось сердце. Стучало всё тише, глуше, едва слышно - как осыпающиеся лепестки розы - и уснуло, отозвавшись в груди коротеньким эхом. Тук... пауза... тук... пауза и ещё одна пауза... ту...
 Тишина.
 Она продолжала ждать. Недвижной, посторонней, невидимой наблюдательницей. Где-то через сотню ударов сердца (чьего сердца? - там же не осталось ничего живого, разве что - и то с некоторой натяжкой - механический перестук питаемого поворотом ключа сердца часов...) от соскользнувшего в смерть тела отделилась тень. Маленькая тень в белой кружевной ночной рубашке до пят, прозрачная и колеблемая тьмой и сквозняком.
 Она осторожно царапает ногтем по стеклу. Тень, стоящая у постели, удивлённо разглядывающая собственное тело, почти человеческим движением вскидывает голову - и встречается глазами с ней.
 - Мне можно войти? - молча спрашивает она.
 - Да-да, конечно, - удивлённо отзывается тень, и она, пользуясь приглашением, вздохом тумана просачивается в комнату сквозь неплотно прикрытые створки окна.
 - Вы - фея? - восторженно-радостно распахивая огромные карие глазищи, спрашивает девочка.
 - Нет. А почему ты так решила?
 - Но ведь ходить по воздуху умеют только феи!
 - Неправда твоя, - уголками губ и бездонно-синими, как предрассветное небо, глазами улыбается пришелица. - Вот тебя, к примеру, как зовут?
 - Лилия...
 - Красивое имя... Дай мне руку, Лилия, и ты увидишь, что ходить по воздуху - так же просто, как, скажем, ходить по земле...
 Девочка доверчиво протягивает ей прозрачную, почти невидимую ладошку - и вдруг, смешно перебирая ногами, словно жеребёнок, что только-только учится ходить, делает несколько робких шагов вверх, будто по ступенькам из прозрачно-невидимого стекла.
 Рассмеявшись нежным серебристым смехом, бесплотным шорохом сквозняка раскатившимся по комнате, девочка глядит на неё восторженно и счастливо, с лёгкой примесью быстро исчезающей недоверчивости, улыбаясь невесомой, тающей улыбкой.
 - А он говорил, что летают только в сказках! - наконец шепчет восхищённо Лилия.
 - А "он" - это кто?
 - Мама сказала, что он мой новый папа.
 - А где сейчас твоя мама? - продолжает расспрашивать она. Пушистое облачко грусти набегает на доверчиво-ликующие черты девочки.
 - Мама умерла. Это значит, что она ушла и уже не вернётся, - серьёзно, как взрослая, объясняет Лилия. - И я её никогда-никогда больше не увижу.
 - Разве? - спрашивает она, по-птичьи склонив голову набок. - Но ведь если твоя мать не может к тебе прийти - это не означает, что ты не можешь прийти к ней...
 - А разве так можно? - осторожно интересуется девочка с тенью сомнения на призрачном личике.
 - Конечно! Иди со мной, и я тебя научу!
 Ни секунды не колеблясь, Лилия вслед за ней делает шаг к окну. Две тонкие, словно сотканные из сверкающей кисеи тумана фигуры - одна повыше, другая пониже - исчезают, не оборачиваясь, и вновь появляются - только уже по другую сторону стекла.
 - Тебе нужно идти вверх - во-он по той дорожке, - говорит она. Лилия кивает головой. Без раздумий и сомнений, так доверчиво и безоглядно, как умеют только дети, девочка ступает на блестящую дорожку из лунного серебра - и, быстро перебирая маленькими босыми ногами, идёт по ней. Она смотрит ей вслед, смотрит долго, потом отворачивается - для того, чтобы встрепенуться, услышав детский беззвучный голосок за спиной:
 - Спасибо вам! Знаете, наверное, вы всё-таки фея!
 И девочка, вернувшаяся с полдороги в Небо, чтобы сказать эти слова, вновь ступает на лунный луч - и на этот раз её уже ничто не держит внизу, и она исчезает вдали - невесомая и светлая, как пёрышко, девочка с коротко подстриженными чёрными волосами...
 Она остаётся одна у окна - только ночной прохладный воздух под маленькими ступнями, только ветерок, чудным образом не трогающий сползающих на лоб локонов... Лунный свет тонет в её непроницаемо-матовых глазах, безразличное жёсткое лицо - мраморная маска, не лицо! - словно бы стало ещё жёстче...
 Она размышляла.
 ...Он проснулся от ужаса, посреди ночного кошмара, виски сдавило звенящей болью, кожа была влажна и холодна, точно рыбья чешуя, а в горле притаилась жажда - и он, голодно хватая ртом хриплый воздух, не глядя, нашарил на ночном столике наполовину полный стакан апельсинового сока - и опрокинул его в себя, так и не обратив внимания на то, что совсем рядом с первым на столике стоял другой стакан... А потом он уснул - праведным сном добродетельного старца.
 Когда луна уже уходила за горизонт, сон сменился смертью. Не исказились от боли красивые яркие губы, любившие жизнь во всех её проявлениях, а особенно любившие - деньги, оставленные его женой дочери от первого брака, перешедшие бы к нему, если б девочки не стало... не дрогнули веки, отороченные бахромой ресниц. Просто тихо, без слёз и жалоб, остановилось сердце. Оно вздрагивало всё медленней и медленней... тук... пауза... тук... пауза, длиннее первой - и снова "тук" - тише, глуше - и снова пауза, и кажется - вот уже всё, конец, совсем конец, и неслышно останавливается в венах и артериях кровь... ту...
 Тишина.
 ...Свет заливал бледным шёлком прекрасное лунное строгое лицо. Ветер шептался с верхушками деревьев, обирая с них листья. А потом он умолк и стало тихо.
 Звёзды - одна за другой - соскальзывали за горизонт.
 
 Москва, 6 июля 2000г. AD

Игрушка (Франческа, рассказ)

2009-12-02T15:31:56Z

Aldarisvet: Новая страница: « Мам, а мам... А ты мне новую игрушку завтра подаришь? - Ложись, солнышко, забирайся в к…»

Мам, а мам... А ты мне новую игрушку завтра подаришь?
 - Ложись, солнышко, забирайся в кроватку... Ну конечно, подарю - мама же обещала.
 - Рыцаря? А то мне солдатики уже надое-е-ели... И лодочка - тоже...
 - Хорошо, рыцаря - так рыцаря. Вот, выпей бульончик, пока теплый…
 - Вкусно... Спасибо, мам! А доспехи на нем будут настоящие, взаправдашние? А сам - вот такусенький, совсем как живой? И чтобы ножками у него было можно шевелить, да?
 - Ладно, ладно... И в доспехах, и с ножками, и даже с мечом... Маленьким. А теперь спи. Давай я тебя укрою... Вот так...
 
 Через час, когда неугомонный малыш наконец уснул, зеленая драконица вылетела из логова и взяла курс на северо-восток. В той стороне неделю назад она видела рыцаря.
 
 Москва, январь 2003г. AD

Зайка (Франческа, рассказ)

2009-12-02T15:17:44Z

Aldarisvet: Новая страница: « 1. - Мой зайка! Мама, где мой зайка? ...На вид им было лет тридцать пять на двоих. Ма…»

1.
 
 - Мой зайка! Мама, где мой зайка?
 ...На вид им было лет тридцать пять на двоих. Мать и дочь - даже для глаз глухого наблюдателя: одинаковые черты лица - мелкие, плохо запоминающиеся, чуть заостренный подбородок да еще, пожалуй, рот слишком великоват - вот и все, а так - совсем обычные лица, такие и в памяти-то держатся только пока смотришь на них, а стоит отвернуться - ускользают... Светлые волосы: у женщины - стрижка до плеч, у девочки - два хвостика, затянутые тугими резиночками: красной и коричневой. На матери - джинсы, облегающая водолазка, светлая расстегнутая ветровка, черная сумка через плечо, на дочери - темные брючки, лиловая курточка с Микки Маусом, на спине - плюшевый рюкзачок в виде медвежонка, в руках - букет ярко-желтых тюльпанов. Обеих - и мать, и дочь, - только что выплюнула на обильно орошенную недавним дождем платформу Киевского вокзала зеленодверая нарская электричка.
 - Где бы он ни был, - откликнулась Анна, - если мы начнем обсуждать это прямо сейчас, нас затопчут. Пошли скорее, Жан.
 В принципе, она была не столь уж неправа: несмотря на утро выходного дня, электричка пришла в Москву отнюдь не пустой - нагруженные дачники с нарциссо-тюльпанами в руках, тащащие за собой свое четвероногое или двуногое хозяйство; подслеповато щурящийся пенсионер - тёмно-синий китель, вся грудь в медалях; молоденький милиционер; какие-то бабки, какие-то мужики... Вся эта толпа шла к метро; мать и дочь принуждены были взяться за руки, чтобы не потерять друг друга в привокзальной сутолоке, так что разговор о местонахождении зайки пришлось прекратить.
 Возобновился он уже в метро - им удалось сесть, не сразу, правда, но все же удалось.
 - Мам, по-моему, я его потеряла... - грустно сказала девочка.
 - Да где ж ты его могла потерять? - отозвалась мать. "...следующая станция - Арбатская!" - непререкаемым тоном объявил динамик; "фффыхх-шшшыхх", - согласились с ним двери; матери пришлось повторить еще раз: - Да где ж ты его забыть могла? В электричке, что ли? - так мы вроде ничего из рук не выпускали...
 Жанна промолчала.
 - Ну посуди сама, - сказала Анна через одну остановку. - Зайку ты с собой к бабушке брала? - брала. До бабушки он доехал? - доехал. Ни в автобусе, ни в электричке ты его потерять не могла. Значит, он остался у бабушки. На будущей неделе нам все равно к ней ехать - вот ты зайку своего и заберешь.
 - А он точно там? - шепотом спросила дочь. Мать хотела ответить что-то резкое - не успела: тот же восторженный голос объявил: "...переход на Кольцевую линию и станцию Чкаловская. Уважаемые пассажиры, при выходе из поезда не забывайте свои вещи. Если вы обнаружите..."
 Не дожидаясь дальнейших указаний о том, что следует делать с обнаруженной бомбой, Анна схватила дочь за руку и выскочила из готовых вот-вот захлопнуться дверей вагона. На Чкаловской им снова удалось сесть: первая остановка, вагоны подъезжали пустыми. Можно расслабиться, почитать газету или даже немного подремать: до их остановки еще двадцать пять минут.
 - Мам, а... - робко начала девочка.
 - Что? - спросила женщина, доставая из сумки черную гелевую ручку и АиФовский сборник сканвордов.
 - Ничего, - пробормотала дочь.
 Анна перегнула книжечку пополам. Ящерица, пять букв, вторая "а" - варан, наверное... Мэрилин... - ну, это ясно, "Монро"... автор "Энеиды" - Вергилий, quidquid id est, timeo Danaos et dona ferentes... Дался ей этот зайка... Как отцовские подарки терять - так она убивается, а как мои - так хоть бы раз вспомнила... сережки золотые потеряла, еще бабушкины, между прочим - даже не расстроилась... Напасть, три буквы, первая "м" - муж?.. нет, не подходит. Странно. Самая что ни на есть напасть. ...Так, вторая "о" - должно быть, мор...
 Про зайку Жанна больше не спрашивала.
 ...Улица встретила их мелким, но от этого не менее противным дождем, лениво сочащимся из наползающих с запада серых туч с чернильно-фиолетовыми разводами. Анна открыла зонтик; девочка шагнула под него, уцепившись за материнский локоть и выставив перед собой букет. Ветер тут же решил, что зонтик ему, пожалуй, нравится, и, подкравшись сзади, неожиданно дунул в спину - ярко-красная пластмассовая ручка едва не выскользнула из рук женщины. К счастью, идти им было недалеко - уже через пять минут Анна захлопала по карманам ветровки в поисках ключа от подъезда, а через десять минут они вошли в квартиру. Лохматый черный кот с пронзительно-желтыми глазами выкатился им под ноги, огласив прихожую воплем хриплым и требовательным: "А! Так называемые хозяйсссы! Объявились все-таки! Не стойте столбами, жрать-с коту давайте, любезные! Рыбы хочу!"
 - Обойдешься, - сообщила ему Анна, скидывая кроссовки заодно с носками и нашаривая босой ногой тапочки. - Сухой корм-то небось опять не съел? Привереда ты у нас, Маруська, да и растолстел что-то в последнее время... Смотри, на диету посажу. Овощную.
 - Сама ты овощ! - обиженно возразил кот. - У тебя, между прочим, дочь есть, вот ей всякую дрянь зеленую и давай, а меня изволь по-настоящему кормить!.. Печенкой... или там рыбой... минтаем... Ах, нету? А чего есть? Кошачьи консервы? Ну ладно, так уж и быть... давай сюда свою "Катинку"... мрр-мя... чав... жапомни: ф пошледний раш ем! Фтобы больфе мне... мррр... мням...
 Прихватив из кухни пластиковую бутылку с отстоявшейся за время их отсутствия водой и улыбнувшись Маруське, Анна отправилась в большую комнату поливать цветы.
 Тааак... Что у нас тут новенького... Роза расцвела - ой, да ты у нас, оказывается, красная, а я-то думала, что покупала белую... полить побольше... а кактусы обойдутся, и Маруська без рыбы обойдется тоже - лучше я Жанне помидоров побольше куплю... хотя кто их теперь разберет, может они нитратные какие, или вообще трансгенные... а амариллис, который на самом деле и не амариллис вовсе, но буду уж звать, как привыкла, - что-то никак не зацветет - солнца ему, что ли, мало? Интересно, с чего бы это вдруг... Небось когда Олег с нами жил, так каждый год - дудки на пол-окна, календарь было можно вести... А теперь - вдруг перестал... Предатель. Он ведь тебя не поливал, землю в горшке не менял... А ты... Переставлю-ка я тебя на середину подоконника, может, все же соизволишь зацвести... Кстати, о цветах - а Жанна-то где?
 Девочка была у себя в комнате - бардачок-с, однако! - на столе - взвесь тетрадок, альбомов, рисунков, карандашей, коробочек со значками, камушками, ракушками и прочими безделушками, на кровати разлегся Тигра, в углу, под заменяющей ковер картой мира, пристроился невесть за что сосланный туда Кен... на светло-коричневом половике - выпотрошенный рюкзачок: согнутый пополам альбом, пачка фломастеров, томик Астрид Линдгрен в скользко-белом переплете...
 - Зайку ищешь? - догадалась Анна. Дочка шмыгнула подозрительно красным носом, глядя куда-то в окно. Вечно ты из-за него расстраиваешься, будто это не игрушка, а живой человек... Еще маленькой была - такую истерику закатила, когда мы его в Измайловском парке на скамейке забыли, что Олег поздно ночью на такси через весь город поехал, только чтобы ты успокоилась... А потом вернулся - весь мокрый, но с игрушкой в руках, и еще шутил, что это ты дождик наплакала, а я вытирала ему голову полотенцем, а потом мы втроем пили чай с вишневым вареньем... Все! Хватит! Не хочу об этом вспоминать!
 - А вдруг он не найдется?
 - Хочешь, я тебе другого куплю? - предложила мать, опускаясь на половик рядом с Жанной. Та отрицательно покачала головой.
 - А хочешь, я тебе еще одну Барби подарю? Балерину?
 - У меня их и так шесть штук, - презрительно пробурчала девочка, мотнув головой в сторону надкроватной полки, где расположилась пестрая стайка кукол в ярких платьицах с одинаковыми восторженно-приветливыми мордашками. - А зайка - один...
 Анна не нашлась, что на это ответить. Впрочем, по правде сказать, она не особо и надеялась, что Жанна согласится на замену...
 - Пошли на кухню, будем какао пить, - примирительно сказала она, вставая с половика и протягивая дочери руку. - А потом - я за работу, ты за уроки..
 Когда какао было выпито, Анна разыскала в прихожей сумку, с которой приехала от матери, принесла ее в комнату, потянула молнию...
 Ничего не понимаю. - Жанна, ты мою папку не видела? Такую серую, клеенчатую? - Нет, ма! Не видела! - Да-а, доченька, яблоко от яблони... Ты - игрушки забываешь, я - папки теряю... Тоже небось у мамы осталась... Позвонить, что ли? Там Лерка, ей все равно в Москву сегодня ехать, пусть завезет, раз уж живет рядом... - Да ну ее нафиг! Не хочу ни о чем просить! - Ладно, обойдусь, не срочно это, до будущей недели потерпит...
 Включила компьютер. Вызвала на экран текстовый файл: Анна работала редактором в небольшом издательстве. "Камодей рассмеялся, и хриплый смех его был столь ужасен и столь мало похож на человеческий, что стоящих в зале людей передернуло, словно от холода.
 - Раскаяться? Попросить прощения? Мне?! У тебя?! Да ты в своем уме?
 - Что ж, очень жаль, - холодно отвечала Лееста. - Я дала тебе последний шанс, но ты им не воспользовался. Защищайся! - и на клинке Меча блеснул тусклый луч заходящего солнца." - Ну, дальше все ясно. Не будь я редактором - наверняка читать бы не стала. Описание поединка - страницы эдак на две, все будет складываться против нее, но в последний момент она, естественно, победит. - Надо же, управилась за полторы. Прогресс. Все, хватит с ним трепаться, прибей - и дело с концом, я на тебя весь вечер тратить не намерена... Главное, не слушай, что он будет нести, все мужики - лжецы, а этот Камодей, похоже, особо выдающийся экземпляр... - Ну вот. Так я и знала. Он опять завел свою пластинку: "Только я один знаю, где твой возлюбленный, убьешь меня - никогда не найдешь его..." Дура. Нашла кого слушать. Он тебя еще сто страниц назад на этот крючок ловил... И охота авторше такую идиотку описывать? Нет, я, конечно, понимаю, что если б эта... как ее... Лееста была умной, то никакой книги бы не вышло, потому что любая умная женщина на ее месте начхала бы на этого Арха и нашла себе кого-нибудь другого... Он-то на ее месте небось именно так бы и поступил... - Кретинка. Редкостная. Неизлечимая. "Мой Арх! Что ты сделал с моим Архом!" - Что-что. Неужели не ясно? Скушал он твоего Арха своим любимым трехглазым дракончиком, только не до конца, потому как у дракончика от Арха несварение желудка началось...
 - Мам, мне Маринка звонила. Я уже уроки сделала, можно, я пойду часок погуляю?
 - Конечно, только куртку не забудь одеть...
 ...А возлюбленный твой, между нами говоря, типчик тот еще. Всю черную работу по устранению Зла на тебя свалил, тоже мне, герой нашелся... - Наконец-то! Я уж думала, этот романищщще никогда не кончится! Хэппи-энд, Зло в лице Камодея с грехом пополам наказано, друг друга обнимают и целуют все, за исключением Камодея, который лежит мертвый... - А жаль, что в таких романах никогда не описывают дальнейшую совместную жизнь героев. В лучшем случае напишут что-нибудь вроде "И они жили долго и счастливо до самой смерти..." Угу. Щаззз. Так я и поверила. Нет, разумеется, в брак они вступают с твердым намерением всю жизнь именно так и прожить, и при этом никогда не расставаться - но на деле почему-то получается совсем по-другому... Вот выйдешь ты, Леерта, замуж за своего Арха, а через неделю обнаружишь, что его мать, хоть и Королева, а тебе все равно свекровь, и в ее родном, на кровные деньги отстроенном дворце ты ей нафиг не нужна, и будете вы с мужем куковать, пока не найдете себе другой дворец, и тогда ты с ним в первый раз поссоришься. А потом у тебя родится ребенок, и тебе придется научиться и королевством править, и за ребенком приглядывать, и при этом про мужа не забывать, и ссоры станут правилом, а не исключением. А муж начнет тебе изменять, а затем и вовсе уйдет к другой, и ты еще скажешь суду спасибо, что хотя бы дочь оставили с тобой... И будешь ты по ночам в подушку плакать и думать, как объяснить дочке, что папа нас больше не любит, потому что у него теперь другая жена и другой любимый ребенок - а дочка тебе еще и не поверит, и будет ему названивать и скучать по нему, и заплачет, когда потеряет его подарок. А Меч твой будет пылиться на полке, ржавый и ненужный, потому что не от любого зла можно спасти мечом - какой, нафиг, Меч, когда предают самые родные, самые близкие, те, кого любишь больше всего?! - и все, что тебе останется - это молить своих книжных богов, чтобы с твоей дочерью никогда не случилось такого, потому что сама ты ее уберечь не в силах...
 Стоп, а который сейчас час? Что?! Половина пятого?! Не может быть! А где Жанна, она уже давно должна была вернуться?..
 Анна вышла на балкон, прикурила от дешевенькой пластмассовой зажигалки, глянула вниз. Внизу - детская площадка: сонно покачивающиеся качели, песочница с двумя пятилетними карапузами, две скамейки, две бабушки, одна в сером - с вязаньем, другая в зеленом, швыряет мячик веселому, радостно гавкающему колли - давно пора ей сказать, чтобы не тягала свою псину на детскую площадку, там же маленькие! - мальчик, стукающий белым футбольным мячом о грязный асфальт... девочка... нет, не моя, тут и приглядываться нечего... а моя-то где?..
 Да вон же она! Точно, и лиловая куртка ее! - куда это она идет, я ведь строго-настрого ей запретила, там же доро... - белый "Жигуль" из-за угла - визг тормозов - удар - падает...
 - Жанна!!!
 ...дверь, задвижка не поддается - содрала кожу с пальца - клю... а, черт с ней, с дверью! - да скорей же! - лифт, кнопку до упора, ломая ногти - не едет, я пешком быстрее добегу, ну и что, что одиннадцатый этаж! - Господи, Господи, Жанна... - к лестнице - лифт приехал, назад!
 - Мам, извини, я немного задержалась. Ты волновалась?
 - Ничего, - машинально откликнулась Анна, глядя на все еще зажатую между указательным и средним пальцами правой руки сигарету. На тыльной стороне левой кисти - ожог: потушила, сама не заметила... - Никогда так больше не делай, ладно?
 - Ладно, ма!
 Господи, жива... Господи, жива... Гос... - на негнущихся ногах дошла до кресла, рухнула, сминая в пальцах погасшую сигарету. - Жива... - поднялась, добрела до комнаты дочери - Жанна, как маленькая обезьянка, устроилась с книжкой на верхней перекладине турника.
 - Мам, ты чего?
 - Ничего. Просто я хотела сказать, что очень люблю тебя, доча.
 Вернулась в кресло. Рука сама подняла телефонную трубку, сама набрала номер.
 - Мам, это ты? Да ничего не случилось, обычный у меня голос... Лера у тебя? Да, позови, пожалуйста. - Лер, привет. Это Аня. Слушай, Лер, ты в Москву когда поедешь? Да я у мамы папку забыла... Серую такую, клеенчатую... А она мне срочно нужна, по работе... Уже нашли? Слушай, сестра, будь другом - довези ее до меня, если не сложно... Да, лучше сегодня. Договорились, в десять - так в десять. Спасибо. По гроб жизни не забуду.
 ...Слу-ушай, а зайчика вы случайно не находили? Такого беленького с синеньким? На тумбочке? Да, Жаннин. Отец подарил. - Тогда уж привези и его заодно, если не сложно... И еще раз спасибо, мульон поклонов и благодарностей... Не знаю, что бы я без тебя делала... Да, пока. До десяти.
 Повесила трубку.
 
 2.
 
 ...Он шел по мостовой - гладкие, плотные, аккуратно пригнанные, отполированные сотнями тысяч ног бруски, казалось, оживали у него под ногами, становясь скользкими и вертлявыми, будто черные рыбы, что живут в Море Чаек - в безветренную погоду они подплывают к купальщикам очень близко, на расстояние вытянутой руки, но стоит только протянуть к ней эту самую руку, как рыба уворачивается от ищущих пальцев, и снова трепыхаются ее черные с серебристыми прожилками плавники, и снова кажется, что еще чуть-чуть - и ты ее поймаешь... Мостовая оживала у него под ногами, становясь скользкой и нестерпимо горячей - камням, как и всему в этом мире, был ненавистен вес его тела, звук его шагов, даже самый запах его... Ветер не ласкал его волосы - темные, с отливом в синеву, не тронутые морозом седины, - грыз, рвал, тянул в разные стороны - жгучий, палящий, ненавидящий... Он остановился, закашлялся - сухая пыль набилась в горло - рукавом черного одеяния отер слезы, невольно выступившие на покрасневших воспаленных глазах - и пошел дальше. Улица: одинаковые белые дома с черепичными крышами, белая со смутным отзвуком розового кипень цветов на горделиво возносящих к небу ветки амэлль... непременное живое пламя, трепещущее на головках витых розовых свечей - по обе стороны порога, чтобы никакому лиху не было пути в дом, чтобы ему не было пути в дом... тишина, ни вздоха, ни шороха... пустота, ни человека, ни птицы, только шелестит клубами пыли, скаля волчьи зубы, злой южный ветер, да глядят сотнями испуганных глаз полуприкрытые веками-ставнями окна домов... Небо цвета неспелой бронзы давит на плечи - жесткое и твердое, пустое и беспощадное, не расчерченное стремительными облаками, не согретое весенней зеленью солнца - и только холодная Серебряная Звезда смотрит на него с неба, точно яркая и острая игла...
 
 Как же давно я здесь не был... А ведь когда-то я считал, что никакому другому миру не стереть из моей памяти воспоминаний о земле, где я родился...
 
 Он остановился - не надолго, только перевести дыхание, земля не позволила бы ему остановиться... Половина пути от Холма до Зеленого Замка пройдена. Небо, ветер, свечи... тишина, пустота. По дороге ему не встретилось ни одного живого существа - как обычно. Ни маленьких певчих птичек в серовато-жемчужном оперении, ни скользящих по камням ящерок с изумрудно-крапчатыми спинками, ни важных узкоглазых кошек, оборачивающих пушистым хвостом серые лапки, ни меднокрылых жуков - названых братьев Дочери Ветра Рэс, и не было во всей Алате несчастья хуже, чем убить такого жука... Никого. Ничего. Мертво. Пусто. Даже певчие фонтаны, от которых город получил свое название, - молчат... Все живое и неживое бежало его, и серебряная земля, бывшая прежде его, содрогалась от тяжкой ненависти под его легкими шагами.
 
 А я уже почти забыл, каково это, когда тебя нанавидят.
 
 Шорох. Он обернулся. Девочка - мелкие, плохо запоминающиеся черты лица, светлые, собранные в хвостик волосы, короткое платьице - худенькая, голенастая - и откуда только здесь взялась? - а глазки заспанные, и серенькое птичье перышко на виске - не удержался, сделал шаг, улыбнулся, протянул руки: здравствуй, маленькая, как ты сюда попала? А девочка вдруг глянула на него широко и осмысленно - и тут же ротик скривился, кулачки взметнулись к брызнувшим из глаз слезам - отчаянный рев, и невысокая, очень похожая на девочку сероглазая блондинка с белыми прыгающими губами - как он только смог все это разглядеть, с такого-то расстояния? - бросилась к девочке, метнулась отчаянно, телом своим загородила - точно птица, что увидела змею рядом с неоперившимся еще птенцом - и ужас, смертный ужас трепетал на ее шелковистых ресницах - обняла дочь руками и замерла, мелко вздрагивая всем телом, глаза закрыла... Он почти слышал дробный перестук напуганного сердечка; нахмурился недоумевающе - почему?.. ах да, я совсем забыл... хотел что-то сказать - не решился, боясь напугать их еще больше - развернулся всем корпусом, и снова - легкие шаги, заставляющие содрогаться от ненависти утробу земли, и снова - он оставил за собой плач и запах страха, запах страха и плач...
 
 А чего ты ждал? Что ты для них? - Страшная сказка... Вот они тебя и боятся... Небо, как же здесь холодно...
 
 Замок. Зеленый Замок, бывший некогда Замком Смерти, а теперь ставший - Замком Жизни. Мост опущен, решетка поднята. Он вошел во двор - янтарно-золотистые стволы деревьев, высокие, стройные, тонкие, и смола течет по коре, как прозрачный мед, и и шумят буйной зеленью - зеленые листья, бронзовое небо в просветах, и земля цветет - мелкие белые звездочки с голубоватым привкусом - но цветы вянут, стоит ему их коснуться - даже не пальцами, взглядом, - цветы вянут, и не пахнут более, и обнажается земля - не серебряная, алая... О, она ничего не забыла, она все помнит - пиршественные столы, и мясо новорожденных младенцев в золотых блюдах, и кровь заполняет кубки черного дымчатого стекла, заполняет - переполняет - на золотую скатерть - лужицей; под стол, на землю... на серебряную землю, что скоро станет алой - а там собаки, золотые тонкогубые собаки с серыми носами и радостной улыбкой во всю пасть, а там - розы, черные розы с изогнутыми, как смерть, лепестками, с пепельно-серой бахромой по краям листьев... Они пьют кровь, все трое - собаки, розы и земля, но только земля делает это не по своей воле, и только она стала красной от крови... А за столом - люди, они вонзают зубы в аппетитное розоватое нежное мясо, и во главе стола - человек в черном, тот самый, что идет сейчас по саду, и на его губах - улыбка, а на пальцах - кровь и сок; он весел, он доволен, и глаза его - пламя над сталью...
Тронная зала. Полосатые сверкающие колонны взлетают в бездонный потолок. Мрамор под ногами. Полумрак. Если впустить сюда свет, то придут тени. Тени тех, кто когда-то встретил здесь смерть. В зале станет темно от теней, потому что тени слетаются на свет - вот почему сюда никогда не впускают солнце. Тишина. Если заговорить громко, то придет эхо и заговорит голосами тех, кто когда-то встретил здесь смерть. В зале станет больно от их криков, и проклятий, и просьб о пощаде - вот почему здесь молчат, а если и говорят, то только шепотом...
 Занавеси - с окон. Свет. Тени... Музыка - прозрачная, звонкая... Эхо.
 
 Кто вы? Я не помню ваших лиц... Вы говорите, я убил вас - возможно... Не помню. Да, это правда - я когда-то был хозяином этого замка, но это же было так давно... Века назад... И, наверное, не со мной. Выйдите на свет, я не могу вас как следует разглядеть... Ах да. Я и забыл, что вы тени.
 
 В центре залы - два трона: резные кресла черного дерева. В те годы, когда он правил среброземельной Алатой, там, где сейчас стоят кресла, были две чаши. Черная - для слез, что текли из глаз тех, кто еще мог плакать. Золотая - для крови, что текла из глаз тех, кто плакать уже не мог. Он умывался из этих чаш, пил из этих чаш, умывал и поил из этих чаш своих собак и свои розы - он привык к запаху слез, и не чувствовал ни соли, ни горечи - и чаши никогда не пустели...
 В креслах сидят двое. Мужчина и женщина, Король и Королева, кожа серебряная и кожа бронзовая - Уль, Сын Чаек, и Рэс, Дочь Ветра, Ларец и Меч, те, кто спас когда-то Серебряную Землю от власти Зла. Муж и жена. Мужчина: белая пена волос, мудрая зелень глаз, покой и торжество в скалдках отчаянно-синей - как Море Чаек на закате - одежды. Женщина: волосы - огонь, глаза - черные бабочки, что рвутся к нему; сила и гнев - желтая одежда ее... Руки мужчины покоятся на крышке Ларца, руки женщины - на рукояти Меча.
 Он стоит перед ними: черная запыленная одежда, коричневая кожа лица, узкий, хищно изгибающийся навстречу нижней губе нос... провалы глаз - сталь под пеплом... Он молчит. Они молчат тоже: эти трое сказали друг другу все, что могли, еще сотни лет тому назад, когда Меч трепетал от жажды крови у его горла, а Ларец приговорил его к почти вечному заточению в чужом мире, в чужом теле, столь же забавном, сколь и безобидном - в теле игрушки, и когда истечет срок жизни одной игрушки, то его душа тотчас же перейдет в другую... и заточение то было хоть и не вечным, но столь долгим, что почти равнялось вечному, и каждые сто лет, когда на небе появлялась Серебряная Звезда, он должен был возвращаться в Алату, чтобы узнать, не простила ли его Серебряная Земля, не перестал ли чернеть в его руках Серебряный Кристалл и не истек ли срок его наказанию.
 И спросил Уль Королеву: хочешь ли ты, чтобы Кристалл простил его? И Рэс ответила: нет, и глаза ее говорили - я всегда хотела его смерти, разве ты не помнишь? И спросила Королева: хочешь ли ты, чтобы Кристалл простил его? И эхом ее слов прозвучал ответ Короля: нет, и глаза его говорили - разве ты не помнишь все зверства, что чинил он над землей и людьми? Ему нет прощения.
 И снова заговорил Уль: колдун, хочешь ли ты, чтобы я достал из Ларца Кристалл?
 - Нет, - спокойно ответил тот. - Я полагаю, мы вполне можем обойтись и без этого.
 
 Глупые мои, да что мне ваш Кристалл! Какое мне дело до прощения всех в мире Кристаллов, если меня простил - ребенок! Вы же не представляете, вы даже не можете себе представить, что это такое - быть игрушкой... когда меня любят - просто за то, что я есть, когда моя маленькая хозяйка учится вязать - чтобы сделать для меня теплую жилетку, потому что она думает, что без нее я замерзну - откуда ей знать, что ее любовь греет меня лучше любой жилетки... она прощается со мной всякий раз, как идет в школу, и оставляет мне книжку, чтобы я не скучал, а когда она нечаянно оторвала мне ухо, то пришивала его сама - никому другому не доверила - и истыкала иголкой себе все пальцы, но все равно пришила... А когда она думала, что потеряла меня - она плакала, сначала от горя, а потом, когда я нашелся, - от счастья... Где вам понять, что это такое - быть игрушкой? Где вам понять, что это такое, когда над тобой плачут - впервые - не из-за тебя, а над тобой? А что до чужого мира и чужого облика... Да какая разница, где я и как выгляжу, если меня - любят?..
 
 Он ушел, не промолвив больше ни слова. Они не видели его глаз: не давал свет. Они не слышали стука его сердца: не давала музыка. Теперь он шел быстрее: двигаться назад, к Холму, всегда было легче - земля будто подталкивала его ноги - чувствовала, наверное, что скоро от него избавится...
 Дома. Закрытые ставни. Кипень цветов на деревьях. Свечи. Звезда - в небе...
 
 Еще немного - и я вернусь домой. Я вернусь туда, где оставила меня моя хозяйка, и буду ждать ее возвращения. Потому что она непременно вернется за мной. Еще немного...
 
 - Он нелюдь. Такие не меняются, - убежденно сказала Королева. - Жаль, что я не прикончила его тогда. Ты помнишь, как он чуть не убил нас, Уль?
 Король вздрогнул. Он помнил.
 - И все-таки, - тихо произнес он, не столько для жены, сколько для себя, - мы должны были посмотреть на Кристалл.
 - Если хочешь, можешь сделать это хоть сейчас, - откликнулась Королева. - Пока он не покинул Алату, еще не поздно... Но я не вижу в этом смысла. Он убивал детей на глазах у матерей, а потом пил их боль, как воду. Скажи, Уль - разве матери простили бы его? Разве его простили бы их дети?
 Король нахмурился, поколебался недолго - потом его рука откинула крышку Ларца.
 Кристалл лежал в специально выдавленном углублении, выложенном зеленой тканью. Двенадцатигранный, певучий, радостный, становящийся черным рядом с черными душами и серебряным - с серебряными...
 Король задержал на нем взгляд - удар сердца - поднял глаза, расширенные зрачки, белые губы - изумление, сродни испугу...
 - Стойте! Остановите его!
 
 Холм. И ждет - Никуда. Ровная мерцающая стена - словно кисея без запаха и вкуса. Войти - и другой мир распахнет небо - не бронзовое, как здесь, а синее-синее, как глаза у той девочки...
 
 Мне пора. Наверное, она уже ждет меня...
 
 Перед тем, как сделать последний шаг - не удержался, оглянулся, в последний раз увидеть Город Певчей Воды - вот так, сверху, с Холма - я ведь все-таки родился здесь, хоть и почти забыл уже об этом - цветы, и дома, и замолчавшие с его приходом фонтаны - потерпите, скоро вам уже можно будет говорить... Не удержался. Зря.
 - ...слышишь? - голос холодный, без тени эмоций. - Ты можешь вернуться. Мы не хотим, чтобы ты жил в этом городе, но Алата отныне не вправе изгнать тебя. Таков Закон. Ты слышишь меня, нелюдь?
 - Слышу, слышу, - негромко пробурчал он. И, не останавливаясь, не позволяя себе больше оглядываться, чтобы напоследок впитать в себя еще хоть каплю красоты Города - шагнул, прямо в Никуда... Вздох - воронка - перемена облика - что-то сине-белое, мягкое, пушистое - все...
 
 Лучше быть игрушкой, чем пугалом.
 
 ...Шум под окнами. Людские голоса, людское нарядное море. Праздник. Пахнет свежеиспеченными пряниками, и снова заговорили фонтаны, и погасли наконец ненужные больше свечи.
 - ...Но почему? Почему, Уль? Он убил наших родителей, он убил бы и нас, если б смог - да что я тебе рассказываю, ты ж и сам не хуже меня все это знаешь! - таких нельзя прощать! Нельзя - понимаешь? Иначе - зачем все, зачем жертвы, зачем победа, зачем умерли Синеглазый и Снежная Сердцем?..
 ...Почему ты не отвечаешь, Уль?
 Король молчал. Его пальцы рассеянно поглаживали Кристалл - яркий, серебряный... С маленькой черной звездой в сердце.
 - Потому что он больше не вернется. И еще потому, что он так и не дождался от нас милосердия, - выговорил Король.
 
 3.
 
 ...Когда Жанна проснулась, у нее на носу сидел зайчик. Солнечный. А еще один зайчик сидел на тумбочке у кровати. Игрушечный. Белая мордочка, глуповато-растерянное выражение, глаза - цветочками, черная пластмассовая сердцевина, треугольный красненький носик - голубая курточка, желтые тесемки на лапках - белый же хвостик, одно ушко наполовину оторвано, из головы торчит кусочек поролонины...
 - Зайка мой, миленький, - прошептала Жанна, протягивая к нему руки.
 
 Москва, май 2001г. AD

Андрей и Эва (Франческа, рассказ)

2009-12-02T14:17:19Z

Aldarisvet: Новая страница: « ...Жара. Из приоткрытой балконной двери тянет горячим душным сквозняком и пахнет расп…»

...Жара. Из приоткрытой балконной двери тянет горячим душным сквозняком и пахнет расплавленным асфальтом. Шорох сотен шин, короткие тягучие гудки тонут в знойном мареве. Тяжело и лениво вздыхает на окне полупрозрачный переливчатый тюль, медленно вздымается и опадает - как крылья бабочки...
 - Эва, ты опять курила? - укоризненный, глубокий, очень красивый голос.
 Молодая женщина, растянувшаяся на пестром диванчике - черные кудрявые волосы собраны в пышный "конский хвост", джинсовые шортики, красная маечка на тоненьких лямочках, томик стихов под ухом - переложила голову с книжки на подушку, протянула жалобно:
 - Мурр, не ругайся, а? Жарко...
 - Ну что мне с тобой делать? - вздохнул Андрей. Сунул руки в карманы шортов, потом вытащил, протопал к столу, где в коричневом керамическом башмаке предательски красовались следы преступления - останки выкуренной сигареты, мрачно покосился на жену, сгреб со стола пепельницу, повторил еще раз, уже сдаваясь: - Ну что мне с тобой делать...
 Эва оживилась, почувствовав в его голосе слабину:
 - А поехали купаться, а?
 - Прими душ, - посоветовал Андрей в ответ. Тащиться во двор, заводить на жаре машину, час задыхаться в раскаленных пыльных пробках, и все ради того, чтобы разок окунуться - и тут же назад?.. Ну уж нет.
 Эва печально вздохнула, перекатываясь на спину, потом стерла тыльной стороной ладони со лба несуществующий пот, не глядя потянулась за лежащим на полу журналом и принялась себя им обмахивать. На хорошеньком смуглом личике - страдальческое выражение, в глазах - вселенская скорбь... Андрей не выдержал, отвернулся.
 - Ну ладно, - буркнул под нос, сдаваясь уже окончательно, - так уж и быть, собирайся, поедем... Но учти - в последний раз!
 Она оказалась на ногах одним прыжком, восторженно захлопала в ладоши, оживленно затараторила:
 - Ой, правда-правда-правда?! Ой, милый, какой ты ми-и-илый, подожди, я сейчас, только за новой пачкой сбегаю, у меня сигареты кончились - тут близко, прямо через дорогу!.. Ой, ура! У всех мужья как мужья, а мне досталось - сокровище!..
 Махнула густым хвостом, прокрутилась на пятках, сияя щедрой улыбкой - словно хотела каждый уголок комнаты осветить - упорхнула, прежде чем Андрей успел хоть слово вставить, только дверь хлопнула...
 - Ну, Эва... И ключи даже не взяла...
 Побрел на кухню, с отвращением вытряхнул в ведро окурок. На зеленой клетке обоев распустились овальные ярко-алые часы - Андрей покосился на них, мысленно выругавшись. Как пятно кровавое, - подумалось.
 Через десять минут Эвы еще не было.
 - Ну, Эва!.. - тихо, пытаясь подавить нарастающее раздражение. И добавил угрюмо, обращаясь к часам: - Сейчас рассержусь...
 Пятнадцать минут. Двадцать. Двадцать пять… Двадцать пять минут! Не выдержав, Андрей вышел в темноватую прихожую, привычной ногой нащупал сандалии слева от обувной полки - опять Эва на место не поставила… Подъезд - словно прохладный колодец, непросвечиваемый солнцем, тяжелая дверь - улица бьет по глазам резким светом, слева - поток машин, гудит, шумит, блещет, спереди - тяжко трепещут листьями топольки в жалконьком пыльном скверике… Свернуть за угол - ну где она там, ох, что я ей устрою, если она опять заболталась с продавщицей сигарет!.. - а что это там посреди доро…
 "Скорая" ехала полчаса. Опоздала примерно на столько же. Пробка. Неровные гудки вытянувшихся змеей машин - как всхлипы... Осколки стекла. И красная, ярко-красная кровь на выбеленном солнцем асфальте...
 
 …Лето. Двор-расщелина между скалами многоэтажек. Пыль. Каштановое дерево - прохладные темно-зеленые листья, похожие на растопыренные пальцы, тень на земле переплетается с солнечными пятнами. Ровно и басовито гудит невидимый шмель. Качели, скамеечка, деревянная песочница с облупленным грибком, в ней девочка - лет, наверное, десяти, головка клонится под тяжестью огромнейшего белого банта, белое платьице без рукавов открывает поцарапанные коленки… Кожаные сандалики аккуратно стоят на бортике песочницы - ждут хозяйку. Время от времени сдувая с глаз легонькую светлую прядку, девочка сосредоточенно нагребает в лежащее на боку красное ажурное ведерко пластмассовой лопаткой серый, подозрительно напоминающий пыль песок. Тот просыпается сквозь дырочки - новое движение лопатки, новая порция попадает в ведерко - тонкие струйки сыплются сквозь стенки, собираясь под ведерком в аккуратный холмик...
 Мужчина. Шорты выше колен, полосатая футболка, нос с горбинкой, темные всклокоченные волосы - еще тридцати нет, а уже седина… Небрит - уже давно. В глазах - налет безумия. Пыль на ногах, цепочка следов на давно нехоженой земле загибается плавной синусоидой...
 - Ну? - не поднимая глаз от ведерка, довольно-таки агрессивно интересуется девочка. - Чего приперся?
 Мужчина молчит, глядя на летящую мимо бабочку - большую, яркую, с роскошными синими крыльями пронзительно-небесного оттенка, отливающими на солнце металлом.
 - Вот и хорошо, что молчишь, - сообщает девочка одобрительно. - А то развелось вас тут - минуты покоя не даете… Ты, кстати, за кем пришел?
 Мужчина вздрагивает, взгляд на секунду приобретает осмысленное выражение.
 - Жена, - глухо, как из-под земли. - Эва…
 Девочка замирает ненадолго, потом пожимает плечами и снова возвращается к своему занятию. Равномерно движется лопатка, равномерно сыплется песок.
 - Извини, не могу. Ее - не могу...
 Молчание. Деловитое гудение невидимого шмеля. Бабочка возвращается, пролетает в опасной близости от лежащей на земле тени. Девочка откладывает лопатку в сторону, синие глаза смотрят из-под челки устало:
 - Я же сказала - не-мо-гу. Не в моих это силах, ясно?
 Молчание. Мужчина садится на корточки, закрывает лицо руками. Солнце светит все ярче и ярче, гигантский диск на полнеба - отчего-то кажется, что оно очень близко, только протяни руку - и огненный шар сам ляжет тебе в ладонь... Шуршит от еле слышного ветерка каштан, качается по земле уродливая бесформенная тень.
 - Спи, моя радость, усни…
 У него очень красивый голос, низкий, мягкий, глубокий - берет за душу, пленит, чарует, завораживает...
 - В доме погасли огни...
 Дело уже не в голосе. Песня живет сама по себе, дышит, взлетает на крыльях тоски, и небо расступается перед ней, пропуская вперед - не колыбельная, реквием по той, что уже не проснется...
 - Глазки навеки сомкни,
 Спи, моя радость, усни...
 Так можно петь только раз в жизни. Петь сердцем, выплескивая боль и тоску в каждый звук, в сумасшедшей надежде, что она где-то тут, что она услышит... Последнее "спокойной ночи", когда хочется сказать - "прощай"...
 Тишина. Все замерло - ни шороха, ни движения. Стих шмель, и даже солнце попятилось, удивленное - как этот человек может светить так ярко? Откуда в нем столько любви?..
 Девочка поднимает глаза. Две живые блестящие дорожки на мертвенно-бледных щеках.
 - Хорошо. - Голос усталый-усталый, словно ему уже тысяча лет. - Эва вернется... Смотри не пожалей. Но запомни: по дороге из царства теней вы не должны оглядываться. И еще одно: петь ты больше не будешь.
 ...Лето. Каштан, двор, грибок, пустая скамеечка... Девочка, сосредоточенно выгребающая песок в ажурное ведерочко. Оно наполняется, и она переворачивает его движением ловким и быстрым - на деревянном бортике рядом с сандаликами появляется аккуратный кулич.
 - Люди часто ненавидят тех, перед кем они виноваты... Как думаешь, они обернутся? - она глядит в сторону скамейки. Кажется, что в ее глазах - серая цепкая паутина, не упускающая ничего из происходящего вокруг. Невидимый собеседник молчит, и девочка повторяет вопрос, склонив голову к плечу и любуясь куличом, словно произведением искусства:
 - Думаешь, они смогут?..
 ...Дерево тревожно шуршало. На земле билась бабочка, запутавшаяся в тенях, как в тенетах.
 
 - Эва. Эва, Эва, Эва... - как молитва, как заклинание.
 Карие глаза. Черный зрачок-точечка, съежившийся от холода, золотые искорки на радужке - словно пыльца, слипшиеся ресницы - стрелочками... Белая кожа - словно от вечной мерзлоты; хрупкая красота - Господи, какая хрупкая! - и сердце щемит от нежности, и хочется закутать в свою кожу, чтобы оградить от каждого дуновения ветра...
 - Родная. Родная моя...
 Прижалась к его плечу, дрожит мелко, вцепившись обеими руками в его ладонь - лапки ледяные, сама замерзшая... А за окном - жара, лето, гудят машины.
 - Все. Уже все. Ты со мной.
 Отодвинулась, странное, полупонимающее выражение, брови хмурятся…
 - Андрей, что у тебя с голосом?
 Попытался засмеяться - отчего-то не получилось, улыбнулся половиной рта, провел рукой по волосам.
 - Это ничего... - шепотом, чтобы не напугать ее еще больше. - Это неважно, я обойдусь, ты же меня не за голос любила, верно?
 Плачет. Вздрагивает беззвучно, отворачивает лицо...
 - Эва, ну что ты. Ну что ты, глупенькая, дурашка моя...
 Разворачивает ее к себе, осыпает поцелуями щеки, веки... Соль на губах, влага на коже, глаза опухли...
 - Андрей. Хочешь, я брошу курить?
 
 Пустота. Пустота. Пустота. В мире нет ничего, мира нет, и больно задыхаться воздухом. Все серое. Асфальт серый. Вокруг - серый асфальт. Он стоит на коленях. Резинка, едва удерживавшая ее тугие волосы, порвалась, и пряди некрасиво разметались по земле. Черные пряди - по серому асфальту. Он мурлычет что-то себе под нос и начинает их расправлять. Вытягиваются кольца, распрямляются кольца, и кажется - черные извилистые змеи растут из ее головы. Волосы разложены аккуратно. Теперь красиво. Небрежно, полуосознанной лаской касается ее виска - и отдергивает руку. Липкое. Красное. Кровь. Алая блестящая маечка, и кажется - это тоже кровь, она вся одета кровью, а мира больше нет, зачем мне теперь мир?.. - серо, пусто, и больше уже ничего не будет - родная, кажется, мы умерли...
 - Эва!..
 Он сел на кровати рывком. Темнота тикала будильником на прикроватной тумбочке, стрелки светились зеленым - половина четвертого. Неправильное светлое пятно на ковре - футболка, лежит с вечера... позавчерашнего, кажется. Сердце бьется, бухает гулко, как медный колокол. Наверное, оно пустое, и лишь молот ходит взад-вперед, взад-вперед, ударяясь в стенки... Что за бред.
 Эва заворочалась рядом - живая, теплая, сонная. Пробормотала что-то невнятное - то ли "спи", то ли "тише". Андрей усмехнулся, откинулся на подушку, заложил руки за голову. По потолку скользили неровные, очень быстрые полоски света - сначала широкие и тусклые, потом все уже и ярче - и снова начинают тускнеть - шторы задернуты неплотно, вон и щелочка, а мчащимся мимо машинам только того и надо... Кошмар отступал, уходил куда-то в дальний уголок сердца. "Никогда не отдам. Не отпущу - ни за что".
 Он повернул голову, и внезапно ему стало страшно. Ему показалось, что ее половина кровати пуста, что волосы на подушке - лишь сгусток мрака, а под смятой в складки простыней нет тела...
 - Эва, - шепнул он в темноту. Она не ответила, не проснулась, и он позвал еще раз - громче, настойчивей: - Эва!
 Она так и не откликнулась. Но наваждение уже ушло - само.
 
 - Андрей!
 - У?
 - Ты обещаешь не обижаться?
 Он усмехнулся. Это было что-то новенькое, обычно она успевала сказать мысль прежде, чем додумает ее до конца.
 - Обещаю, - сообщил он милостиво. Эва походила по комнате, покрутила на пальце обручальное кольцо, потом подошла к окну и зачем-то открыла форточку.
 - Только не подумай, что я как-то хочу тебя задеть, - вяло выпалила она, рассматривая что-то на улице, - но с пением теперь ведь и правда покончено... Вот я и думаю - а что, если мне снова пойти работать? Хватит, насиделась я дома...
 Он подошел к жене сзади, обнял за плечи. Спросил в самое ухо - вышло немного насмешливо, короткие волоски на виске привычно щекотали губы:
 - Опять секретаршей? Кофе, компьютер, ненавистные десятисантиметровые каблуки?
 Молодая женщина не ответила. Только плечи напряглись под его ладонями.
 - Милая, вот увидишь, я найду работу, - сказал он уже мягче - без особой, впрочем, убежденности. - Разве тебе так плохо дома? - и добавил после еще одной паузы: - Да и сколько ты таким путем заработаешь?
 - Но я же тебе хочу помочь... - глухо, с обидой.
 - Эва... - он вздохнул. Ну что ты с ней поделаешь! Проворчал устало, отворачиваясь к окну сам и отпуская ее плечи:
 - Ладно. Делай как знаешь... Все равно ведь поступишь по-своему, злючка моя упрямая...
 Он думал - она вспыхнет улыбкой, той самой, прежней, беззаботной, искрящейся улыбкой, которую он так любил в ней раньше. Но она только кивнула - медленно, настороженно, словно пробуя его разрешение на вкус...
 
 ...Дождь. Блестящий, нарядный, быстрый. Небо еще хмурится серо, но тучи вот-вот разойдутся, и оно засверкает свежей голубизной - нежной, по-осеннему прохладной и далекой. Машины шли медленно, низко, плотно прижавшись к земле, напряженно вглядываясь вперед огненными глазами-фарами и угрожающе помахивая "дворниками"; черные отражения, придавленные немалым весом, скользили под ними по промокшему насквозь асфальту. Вода уходила в решетку, шумно и пенисто клубясь вокруг нее и просачиваясь между ее пальцами; изредка она прихватывала с собой всякий сор - листья, веточки, клочки газет, и тогда Андрей, прижавшийся зонтиком к стене дома, болезненно морщился - словно вода стекала не под землю, а ему за шиворот.
 ...А время все шло. А Эвы все не было...
 Он ощупывал взглядом людской поток. Закрытые одинаковыми серыми зонтиками, они спешили мимо него - втянув голову в плечи, поеживаясь от неожиданно знобкого ветерка - и никак не желали распадаться на отдельные лица - пустые серые люди под серыми зонтиками, и никому из них не было до него никакого дела... А Эва все не шла, и мир стремительно утрачивал краски, становился прозрачным и неосязаемым, растворялся в призрачной пелене дождя...
 - Дорогой, ты что тут делаешь?..
 Она. Волосы спрятаны под аккуратную черную шляпку, ярко-алый скользкий плащик, по подолу стекают дорожки воды, лакированные сапожки с маленькими тоненькими каблучками...
 - Я волновался. - Это было сказано сухо, с напряжением. Раньше она никогда не называла его "дорогой" - либо "милый", либо "Мурр": говорила, что он такой же надежный, основательный и немного забавный, как кот из романа Гофмана...
 - Ты? Но отчего, я же сказала, что буду у Люны! - удивилась Эва, подныривая под зонтик и беря мужа за локоть. Свой зонтик она сложила и повесила на запястье, где он и болтался, то и дело порываясь насквозь промочить сумочку, которую она несла в руке. - Пошли! - и Эва потянула мужа к подъезду.
 - Я звонил Люне, - тихо произнес Андрей. - Ты уехала от нее час назад. Целый час, Эва! А тут идти - едва ли десять минут...
 - Я была в магазине, - сообщила она беззаботно. - Присмотрела фарфоровую собачку для большой комнаты - непременно куплю с получки... Ой, да я и забыла сказать! - она остановилась, покосилась на него, потом зачастила восторженно: - А Люнин муж щенка домой принес! Такой смешной, черный, лохматый и совсем еще маленький! Все время тапок у меня с ноги норовил отъесть, а я не дала, - добавила она с гордостью, мельком глянув на вышеупомянутую ногу.
 - Ты бы хоть позвонила, - сказал Андрей беспомощно. - Ты... ты же помнишь, мало ли что...
 Эва выпустила его локоть, взглянула вниз - быстро, словно опасаясь встретиться с ним взглядом. Под ногами были отражения. Два - его и ее, оба черные и промокшие...
 - Но я же не говорила, когда вернусь, - возразила она шепотом. - И не обещала, что от Люны поеду сразу домой...
 - Хорошо, - терпеливо согласился Андрей. - Но в следующий раз, будь так добра, все-таки звони.
 - Но... - она все еще пыталась что-то возразить.
 - Что? - спросил он.
 - Нет, ничего. - Она стянула с головы шляпку и вышла из-под зонта. Дождь стекал по ее голове, мочил собранные на затылке в аккуратный пук волосы, а она шла сквозь него, неестественно прямо держа спину, неестественно осторожно ставя ноги - маленькая, напряженная, гордая фигурка... Глядя ей в спину, Андрей неприязненно подумал, что она опять в красном - как тогда...
 Вечером она надела ярко-алую ночную сорочку. Он постоял за ее спиной, следя за тем, как она щеткой расчесывает волосы перед зеркалом, старательно считая движения, потом спросил негромко:
 - Звездочка, а тебе обязательно все время носить красное?
 На секунду она замерла - он видел, как остановилась ее рука - но ничего не сказала и продолжила расчесывать волосы, все так же усердно считая, сколько раз она провела по ним щеткой. Он постоял за ее плечом, следя, как шевелятся в зеркале ее губы, потом побрел в кровать. Она посидела еще немного, затем отложила щетку в сторону, встала и пошла в ванную. Бесшумно закрылась дверь, и он услышал звук льющейся воды. Он вслушивался в монотонное однообразное шлепанье душевых капель, затем его что-то кольнуло, он откинул одеяло и сел. Подумал еще немного - и неуверенно вышел в коридор, забыв надеть тапочки. Подергал дверь ванной.
 - Эва!
 Она не отзывалась. Он подергал ручку еще раз - и, закусив губу, с силой рванул вниз. Щелкнул, ломаясь, замок. Дверь отворилась. Эва сидела на краешке ванны, все еще в злополучной ночной рубашке, и плакала, уткнувшись лицом в ладони. За ее спиной бесновался задернутый занавеской душ, от горячей воды запотевало зеркало.
 Андрей шагнул к жене. Она вряд ли увидела его, но инстинктивно скорчилась и попыталась поджать ноги - в итоге едва не полетела назад, в ванну, и он еле-еле успел рвануться вперед, чтобы ее поймать. С трудом отнял руки от ее лица - на него глянули мокрые, распухшие и совершенно несчастные глаза.
 - Звездочка, ну что ты... - он чувствовал себя то ли свиньей, то ли идиотом. Сел на край ванны рядом с ней. Она заговорила торопливым шепотом, пытаясь раскачиваться взад-вперед, насколько ей это позволяла обнимающая ее рука, и он едва мог разобрать ее слова за плеском льющейся воды - наконец не выдержал и закрутил кран, едва не обжегши руку. Она говорила, что виновата перед ним. Она называла себя бессердечной легкомысленной эгоисткой, ругала черствой неблагодарной тварью, бесчувственной и необязательной. По ее словам выходило, что только такой ангел, как Андрей, может терпеть ее ужасный характер, любой другой на его месте уже давно не выдержал бы и сбежал. Как ему это только удается? Она подняла на него глаза - уже сухие, но все еще горячие и красные, хлюпнула носом и пообещала, что никогда, никогда больше, ни за что в мире не наденет этот цвет! И даже ногти будет красить другим лаком. Синим. Или нет, фиолетовым! И будет звонить ему и с работы, и из гостей. И заведет себе фиолетовую помаду, а старую выбросит в форточку. На этом месте Андрей невольно фыркнул, представив себе Эву с лиловыми губами, и сообщил, что уж без этого сомнительного и несколько трупного цвета он как-нибудь проживет. А красный нужно ликвидировать в первую очередь с ее заплаканных глазок... И рассеянно скользнул ладонью по ее плечу, машинально прикидывая в уме, сколько шагов от ванной до кровати.
 ...Ночью Эва плакала и звала мужа по имени. Он разбудил ее, после чего едва уснул сам. А она так и пролежала до утра в его объятиях без сна.
 
 День рождения Люны праздновали в узком кругу: сама виновница торжества, ее муж Аскольд, Эва и Андрей. И закуски, и второе были уже благополучно съедены, и женщины унесли грязную посуду на кухню, пообещав вскоре вернуться с тортом и чаем. Мужчины сидели за опустевшим столом молча - с тех пор, как Эва на правах еще школьной подруги упорхнула на кухню помогать хозяйке, разговор упорно не желал клеиться. Негромко журчал новостями телевизор; миловидная дикторша вещала с экрана о последних событиях в мире. Вертелась под ногами Кенди, требуя от хозяев и гостей внимания и ласки.
 Распахнулась дверь кухни - шум воды, позвякивание посуды - и в комнату прискакала Эва, завернутая в зеленый хозяйский фартук поверх нарядной одежды: тоненькой белой блузки и свободных черных шелковых брюк. Окинув комнату взглядом тревожным и сосредоточенным, Эва старательно вытерла мокрые руки о фартук, сгребла со стоящей налево от двери тумбочки телефонную трубку и принялась набирать номер.
 - Ты что делаешь? - поинтересовался Андрей, до этой минуты не без любопытства наблюдавший за ее манипуляциями.
 - Тебе звоню, - рассеянно откликнулась Эва, прижимая плечом трубку к уху и выстукивая по тумбочке какой-то мотив. - Чтобы ты за меня не волновался... А что?
 - Да, но ведь я же тут! - удивился в ответ муж. Повеселевший Аскольд внезапно и громко заржал, а Эва, до которой комизм ситуации упрямо не желал доходить, посмотрела на него недоумевающе, потом мрачно сказала: "Тьфу", - положила трубку на рычаг и снова умчалась на кухню.
 Женщин не было уже довольно долго. Вот-вот должен был начаться блок спортивных новостей, и Аскольд предложил:
 - Слушай, Андрей, будь другом, сходи посмотри, где они там застряли, а?
 Гость взглянул на него чуть ли не с благодарностью.
 - Ага, сейчас.
 Он поднялся со стула и отправился разбираться. У самой кухни остановился.
 - ...красную рубашку? Она тебе очень шла, - донесся из-за двери голос Люны.
 - Не хочу расстраивать Андрея, - отвечала Эва так тихо, что он едва расслышал.
 - А волосы? Твои расчудесные волосы? - не унималась подруга. - Их-то ты зачем обстригла? Что, тоже он попросил?!
 Эва помедлила с ответом.
 - Нет. Это уж я сама так захотела, - раздался наконец ее голос. И повторила медленно: - Я сама...
 - Ну и дурочка! - возмутилась Люна. - Такие красивые волосы!.. Эх, ты...
 Андрей толкнул дверь. Эва сидела на высоком табурете, облокотившись на краешек стола, и задумчиво курила, стряхивая пепел в коричневый керамический башмачок, точь-в-точь такой же, как у них дома. Возле ее правого локтя красовался поднос с чашками, и Люна - свежая блондинка, мягкая и проворная - как раз ставила на него белую фарфоровую сахарницу. Из распахнутой форточки у них за спиной бушевала осень, наполняя кухоньку запахом облетающей листвы и дождливого ветра.
 Андрей посмотрел на Эву и сигарету - как он надеялся, достаточно выразительно. Эва посмотрела на мужа, затем опустила взгляд к руке и покраснела - медленно и мучительно.
 - Андрей, вы с Аскольдом что же - нас уже потеряли? - весело спросила Люна, снимая со стола поднос. - Так быстро?.. Мы уже все, совсем все и сейчас появимся... Пошли, Эва, - добавила она немного начальственно. - Возьми заварник... и еще чайник с плиты не забудь, осторожно, он горячий!.. вот так...
 - Да, мы вас уже совсем... потеряли, - произнес Андрей, избегая глядеть в сторону стола. Когда он вновь отважился туда взглянуть, в пепельнице лежала тонкая, наполовину выкуренная, сломанная сигарета, а Эва преувеличенно возбужденно хлопотала около плиты, норовя заслониться от него Люной и отчаянно путаясь у той под ногами.
 ...Ночью они возвращались домой - по гулкому безлюдному проспекту, осененному голубоватыми огоньками фонарей и агрессивными всплесками мчащихся мимо машин. Тротуар заслоняла от проезжей части шеренга деревьев. Мокрые листья липли к асфальту, и черные лужи под ногами - там, куда не доставал свет фонарей - казались бездонными.
 Андрей тихо и вежливо спросил, не передумала ли Эва бросать курить. Она с жаром ответила, что нет, конечно же не передумала, ты что! И принялась его убеждать, что это была случайная сигаретка, она не нарочно, честное слово, просто Люна предложила, а она машинально взяла, потому что нечаянно забыла, но такого больше никогда-никогда не повторится!.. Андрей пробормотал успокаивающе, что верит ей, разумеется, верит, выучилась же она в конце концов звонить домой - уж если не с работы, то хотя бы от Люны... Эва помолчала, тихо пискнула, с размаху влетев в очередную попавшуюся на пути лужу - Андрей поддержал ее за локоть - и наконец спросила виновато и чуть слышно:
 - Наверное, мне надо бросать эту работу? Да?
 Он не ответил.
 ...Они шли по проспекту - мимо наглухо зашторенных витрин магазинов, мимо открытого двадцать четыре часа в сутки супермаркета, по размерам сильно смахивающего на собачью конуру, мимо раздвоенных наверху фонарей, напоминающих обнявшихся змей - и им обоим все сильней казалось, что вот уже не одну вечность они бредут по ночному городу, отыскивая дорогу к давно исчезнувшему дому.
 
 На смену осени шла зима. Все меньше и меньше оставалось листьев на обнажающихся деревьях, все выше и голубее становилось осеннее небо в те короткие промежутки, когда его не заслоняли огромные серые тучи, привольно и быстро мчащиеся вперед, чтобы уступить место новым громадинам. Температура опустилась ниже нуля и основательно там укрепилась, не собираясь поддаваться ни на какие уговоры потускневшего и ослабевшего солнышка, которое, к тому же, еще и появлялось исключительно редко.
 Эва бросила работу. По утрам, когда Андрей уходил на свою, мысленно хваля себя за вовремя полученный диплом бухгалтера, она обычно еще спала. Вечером, когда он возвращался, его неизменно ждали горячий ужин и жена, готовая терпеливо выслушать его рассказ о событиях на работе.
 Он заметил за ней одну странную новую привычку. Каждое воскресное утро она вставала чуть свет - очень тихо, чтобы не разбудить Андрея, которого опрометчиво полагала спящим, - и, так же бесшумно одевшись, уходила из дому. Возвращалась она обычно к завтраку - улыбчивая и посвежевшая. Несколько раз он пробовал приставать к ней с расспросами на эту тему - она либо отвечала уклончиво, либо вовсе молчала, и постепенно он уверился, что у ее вылазок не было конкретной цели - она просто бродила по городу и смотрела на людей. Один раз она принесла с прогулки букет листьев - желтовато-коричневых, с обтрепавшимися краями, сладко пахнущих осенним увяданием. Андрей задумчиво заметил, что раньше у нее таких увлечений не наблюдалось, жена недоверчиво на него покосилась, пытаясь определить, рассердился он на нее или нет, с опаской спросила, не зол ли он на нее за короткую стрижку, и больше букетов домой не носила.
 Близился день рождения Эвы. Андрей уже знал, каким будет его подарок. Щенок. Маленький рыжий нахальный таксенок, которого ему предложил один из старых приятелей. Собачка для Эвы, чтобы ей не было одиноко, когда он уходит на работу... Ей же нравилось возиться с Люниной Кенди, так ведь?..
 ...Она сидела на кровати. Он стоял перед ней, протягивая ей корзинку со щенком. Малыш спал.
 - Вот. Это тебе, - сказал Андрей. - Чтобы частица меня всегда была с тобой рядом. И чтобы тебе не приходилось больше гулять по утрам одной...
 Эва выслушала его внимательно, но подарок так и не взяла, и он принужден был поставить корзинку на кровать. Она смотрела на мужа как-то странно, и сколько он ни вглядывался в ее лицо - так и не смог истолковать его выражения.
 - У всех мужья как му... - напряженно начала говорить Эва и осеклась. Помолчала немного - и вдруг расхохоталась, громко и неестественно. Заглянула в корзинку, все еще смеясь, потом подняла глаза на Андрея.
 - Я назову его Цербером, - сказала она просто и весело. - По-моему, это имя ему очень подходит - как считаешь, дорогой?
 Андрей не сразу нашелся, что ответить.
 - Это глупая шутка, - наконец вымолвил он с усилием.
 - О, это вовсе не шутка, - радостно заверила его Эва. Ее улыбка была все столь же ужасающе ясной, глаза - нежными и чистыми. - Твой пес будет караулить меня, как Цербер - выход из подземного царства, и куда бы я ни шла, куда бы ни направлялась - он никогда не оставит меня, всегда будет напоминать о том, что было - верно ведь, дорогой? А потому, - прибавила она, подобрав под себя ноги, - Цербер для него - самое подходящее имя...
 - Как ты можешь так говорить. - Голос Андрея был спокоен и выдержан. - Ты же помнишь, где и почему я отдал за тебя голос - самое дорогое, что у меня было... И кто в этом виноват, - добавил он с нажимом.
 - Ах вот как! - перебила его Эва по-прежнему улыбчиво. - Так значит, голос - самое дорогое, что у тебя было?..
 Чтобы не закричать, она зажмурилась. Когда снова начала видеть, Андрея уже не было. Только глухо хлопнула в отдалении входная дверь.
 Разбуженный хлопком, маленький Цербер открыл глаза и заскулил. Эва легла на незастеленную постель, обхватила руками подушку и отчаянно разрыдалась. Она все плакала и плакала - несчастная маленькая бабочка, так и не нашедшая дороги из царства теней.
 Глухо выл Цербер.
 
 Москва, апрель 2002г. AD

Про Львенка и Солнце (Арвен, сказка)

2009-12-01T13:14:55Z

Aldarisvet: Новая страница: « Давным-давно, в далекой-далекой стране жил маленький Львенок, который очень любил Сол…»

Давным-давно, в далекой-далекой стране жил маленький Львенок, который очень любил Солнце. Теплый золотой шар был первым, что он увидел, когда у него открылись глаза, и только потом он различил свою мать Львицу, братьев и сестер. С тех пор Львенок полюбил греться в солнечных лучах, и, когда старый Лев, Львицы и другие Львята днем уходили в тень, его приходилось долго уговаривать, чтобы он пошел отдыхать вместе со всеми. Иногда Львица даже шлепала его за непослушание, но Львенок все равно до последнего оставался под жаркими лучами. Он был очень упрямым.
 Семья Львенка ничем не отличалась от других семей. Огромный старый Лев, его отец, большую часть времени отдыхал в тени своего любимого дерева, краем глаза поглядывая на своих жен-Львиц (а их у него было целых десять) и порыкивая на слишком близко подобравшихся Львят. Иногда приходили другие Львы, и Львенок знал, что это враги. Тогда старый Лев лениво поднимался и уходил на битву. Земля дрожала от грозного рыка сцепившихся в схватке Львов, и Львенок, прижимаясь к матери, мечтал о времени, когда он будет таким же большим и сильным и тоже будет сражаться с врагами. Наконец старый Лев возвращался – усталый, с растрепанной гривой, но всегда очень гордый собой. Львицы обступали победителя, нежно заглядывая ему в глаза, а Лев довольно ворчал в усы – он любил внимание, потому у него и было десять жен. Несколько раз случалось, что приходил очень сильный чужой Лев. Тогда бой продолжался долго, и старый Лев возвращался весь в крови – но своими шрамами он гордился еще больше, ведь каждый из них означал побежденного врага. Пока Лев отдыхал, Львицы охотились и присматривали за Львятами, которых в этот год родилось очень много. Львенок не знал, сколько всего у него братьев и сестер, да он и не любил играть с ними – если он не спал и не учился охотиться, он смотрел на Солнце.
 Солнце было большое, теплое и желтое, как сам Львенок. Каждое утро оно выходило на небо, а каждый вечер пряталось за край земли. Тогда Львенок грустил – без Солнца было темно и скучно, и он боялся, что однажды оно не вернется. Ночью на небе были красивые звезды, и Львенок видел в темноте не хуже, чем днем, но все равно он ждал, когда вернется Солнце, и успокаивался только утром.
 Однажды Львенок спросил мать:
 - Зачем Солнце уходит?
 - Так надо, - ответила Львица.
 - А вдруг оно не вернется? Будет так темно…
 - Солнце всегда возвращается, ты же сам видишь. Просто так надо, чтобы были день – и ночь.
 - Я не хочу, чтобы оно уходило! – упрямо мотнул головой Львенок. – И Солнце тоже не хочет уходить! Его кто-то прячет!
 - Выдумщик, - фыркнула Львица. – Иди лучше спать.
 - Не хочу спать. Кто прячет Солнце? Ему же лучше на небе! Мама, скажи, кто? Я буду с ним драться! Я уже большой, я буду драться, как папа! И Солнце больше не будет уходить… Мама, кто его прячет?
 Вместо ответа Львица ткнула его лапой, и Львенок опрокинулся на спину – он ведь был еще совсем маленьким.
 - Мяу, - обиделся Львенок, барахтаясь в траве. Маленькие львята умеют мяукать, как кошки, да они и похожи на кошек – только уши у них круглые, а на хвосте кисточка. – Мяу! Ну и ладно, ну и не говори. Вот вырасту и сам его найду. Будет знать, как прятать Солнце!
 - Что это вы расшумелись? – рыкнул из-под дерева старый Лев. – А ну спать всем!
 Львенок послушался, но с тех пор он только и думал, как бы найти того, кто прячет Солнце. И однажды, когда вся семья отдыхала, он пробрался между спящими братишками и ушел. Он твердо знал, куда идти – на тот край земли, где прячется Солнце. Наверное, его враг живет там. Львенок чувствовал себя сильным и храбрым и готовился драться за Солнце хоть с целой тучей врагов. «Будут знать, как прятать Солнце! Будут знать, как прятать Солнце!» – твердил он на ходу, чтобы легче было идти.
 Равнина, где родился Львенок, давно осталась позади, и теперь он шел по густому лесу, где почти не было видно неба. Ветки и корни переплелись, словно сеть, но маленькому Львенку было нетрудно пробраться между ними. Он шагал и шагал вперед, когда вдруг послышался страшный треск, словно рушился весь лес. Львенок испугался, но вспомнил, что львы должны быть смелыми, и посмотрел вверх. По лесу шел огромный Слон, Львенок еще никогда не видел зверя таких размеров. «Какой он большой! – подумал Львенок. – Наверное, это он заставляет Солнце уходить и светить только ему!». И он окликнул Слона:
 - Эй, ты! Это ты прячешь от нас Солнце? Я вызываю тебя на бой!
 - Как же мне драться с тобой, Львенок? – спросил Слон, опускаясь на колени, чтобы Львенок лучше видел его. – Ты, конечно, очень смелый Львенок, раз не убежал, но ведь ты еще такой маленький. А я могу поднять в воздух и бросить даже взрослого Льва. Да и незачем нам с тобой драться – не я прячу Солнце. Я тоже очень люблю его, люблю греться в его лучах, и мне тоже очень жаль, когда оно уходит.
 - А кто же тогда его прячет?
 - Не знаю, Львенок. Я выхожу днем, другие звери – ночью, и они, наверное, не любят, когда Солнце возвращается.
 - Ага, вот они его и прячут! – крикнул Львенок. – Спасибо, Слон! Я верну всем нам Солнце!
 И он зашагал дальше, а Слон посмотрел ему вслед и покачал головой. «Какой ты еще маленький, Львенок!» – подумал он.
 Львенок шел и шел по лесу, каждый вечер следя, куда уходит Солнце, чтобы не сбиваться с пути. Густые кроны деревьев едва пропускали свет, и все же Львенок уверенно шел за Солнцем. Однажды вечером он увидел, как шевелятся ветви одного дерева, и заметил проснувшуюся Сову – ведь он одинаково хорошо видел ночью и днем. «Она вылетает ночью. Значит, это про нее говорил Слон!». И он окликнул Сову:
 - Эй, ты! Это ты прячешь от нас Солнце? Я вызываю тебя на бой!
 - Как же мне драться с тобой, Львенок? – спросила Сова, садясь на ветку пониже. – Ты, конечно, еще маленький Львенок, но один удар твоей лапы – и от меня останется только кучка перьев. Да и незачем нам с тобой драться – Солнце прячу не я. Да, я гораздо больше люблю ночь, потому что днем я ничего не вижу и не могу охотиться. Но я не знаю, куда уходит Солнце.
 - Ну ладно, - в замешательстве проговорил Львенок. – Я пошел, Сова. Учти, я верну Солнце!
 И Львенок зашагал дальше, а Сова посмотрела ему вслед и покачала головой. «Какой он все-таки еще маленький!» – подумала она.
 Уже много дней Львенок шел за Солнцем. В лесу ему хватало добычи – ведь ел он не так и много. Но вот закончился и лес, и Львенок оказался в горах. Здесь почти ничего не росло, и Солнце, обычно такое ласковое, безжалостно палило голые камни. Но Львенок не обижался – наверное, Солнце злилось на тех, кто заставляет его уходить с неба, а значит, им тоже было плохо. А Львенок уже знал, что, когда врагу плохо, его легче победить. И он радовался, что Солнце помогает ему.
 Львенок шел и шел, а горы все не кончались и не кончались. Он устал, его лапы не привыкли ходить по камням, а еды в горах было совсем мало. Но Львенок не сдавался, упрямо твердя свое: «Будут знать, как прятать Солнце!». И вдруг огромная тень заслонила свет над его головой. Львенку было стыдно бояться, и он посмотрел вверх. В небе парил Орел, распахнув свои громадные крылья. «Он живет близко к Солнцу, - подумал Львенок. – Ему было бы легко его спрятать». И он крикнул – очень громко, чтобы Орел услышал:
 - Эй, ты! Это ты прячешь Солнце? Я вызываю тебя на бой!
 - Как же мне драться с тобой, Львенок? – спросил Орел, спустившись на плоский камень. – Ты не умеешь летать, а мои крылья мешают мне на земле. Да и незачем нам с тобой драться – я никогда не стал бы прятать для себя Солнце, ведь я знаю, что люблю его не я один.
 - А почему же тогда оно уходит?
 - Я в этом не виноват, Львенок. Я только знаю, что всю мою жизнь днем светило Солнце, а ночью – Луна. Когда-то я боялся, что Солнце однажды не вернется, но теперь я знаю – оно всегда приходит назад…
 - Луна? – переспросил Львенок. – Я ее знаю! А зачем она прогоняет Солнце? Я скажу, чтобы она так не делала!
 И Львенок с новыми силами пошел вперед, а Орел посмотрел ему вслед и покачал головой. «Скоро ты вырастешь, Львенок», - подумал он.
 В тот день Львенок не устроился отдыхать, как только Солнце ушло – он решил дождаться Луны, чтобы поговорить с ней. Он стоял и смотрел, как гаснет закат, и ему опять было грустно. «Ты только вернись, пожалуйста, вернись! – просил он Солнце. – Скоро тебе уже не нужно будет уходить, ты только подожди немного». Но вот и последний отблеск Солнца пропал за горами. Львенок вздохнул и посмотрел на небо. Там уже начали зажигаться звезды, а на самом верху сияла Луна, круглая и белая. Львенку стало холодно от ее света, и он еще больше загрустил по ушедшему Солнцу. Но все же Луна улыбалась ему, и он решился заговорить.
 - Зачем ты прогоняешь Солнце? – спросил он. – Ты тоже красивая, только холодная. Без Солнца плохо.
 - Как я могу прогнать своего брата? – улыбнулась Луна. – Мы ведь брат и сестра, хотя и видимся очень редко. Солнце никто не прогоняет и не прячет, просто мой брат выходит на небо днем, а я – ночью, и так было всегда. Не бойся, Львенок. Солнце всегда будет возвращаться.
 - Без него плохо! – упрямо повторил Львенок. – Зачем оно уходит, если его никто не заставляет? Я найду Солнце и расскажу ему, как я без него скучаю! Где оно живет?
 - У нас с братом нет дома. Но, когда брат уходит, чтобы уступить мне место, он чуть задерживается у края земли. Я покажу тебе, где это – ведь мы ходим одной дорогой. Просто иди за мной, вперед и вперед. Ты его обязательно найдешь.
 Львенок устал и проголодался, но все равно пошел за Луной и шел, пока она не растаяла в небе, на прощание еще раз улыбнувшись Львенку. Снова взошло Солнце, и повеселевший Львенок продолжал путь. Идти стало гораздо легче, потому что горы тоже кончились, и под уставшими лапами Львенка теперь был мягкий теплый песок. Львенок все шел и шел, и вдруг он услышал странный шум. Это походило на плеск воды, но тогда воды должно было быть очень много, гораздо больше, чем в озере, куда семья Львенка ходила пить воду. Львенок ускорил шаг, хотя и очень устал – ему хотелось посмотреть, что шумит. Он вышел из-за песчаной дюны и увидел море.
 Больше не было ни леса, ни гор – лишь скалы и песок, и еще небольшая рощица вдалеке. Все осталось позади, а впереди с трех сторон было море. Львенок смотрел на тяжелые серые волны, накатывавшиеся на берег и уходившие назад. Это их плеск он услышал за дюной. Ветер донес до Львенка незнакомый запах соли, водорослей и чего-то еще. Наверное, это был запах простора, потому что Львенок вдруг почувствовал себя очень маленьким и одиноким перед огромным морем. Волны были больше Львенка, больше старого Льва, больше даже Слона, и они разбивались о камни и уходили назад, а за ними приходили новые, и шум волн не прекращался, и их не становилось меньше. Львенок посмотрел вдаль, ища другой берег, но его не было – только море, волны и ветер, и маленький Львенок на песчаном берегу. Ему стало грустно и захотелось спрятаться от бесконечного моря, но он вспомнил, что говорила ему Луна. Конечно же, именно здесь, на краю земли, Солнце уходило с неба, а значит, Львенок пришел туда, куда хотел – оставалось только дождаться Солнц а. Львенок сел на песок и стал смотреть на волны – такие серые и холодные. «А Солнце такое теплое, - думал Львенок. – Неужели оно не боится погаснуть, когда уходит в эти волны?». Львенку было страшно за Солнце, и он ждал вечера, чтобы уговорить Солнце не уходить.
 - Киса! Большая желтая киса! – услышал Львенок. Оказывается, в этих скалах жили люди, и несколько самых маленьких сейчас подошли к нему. Львенок уже видел людей, когда жил на своей равнине, но у них была темная кожа, и они убегали, увидев хотя бы маленького Львенка. А эти светлокожие дети нисколько не боялись. Один мальчик даже погладил Львенка, повторяя: «Киса! Большая киса!». Львенок никогда не видел кошек, поэтому не понял, как его назвали, но обиделся – дети мешали ему смотреть на море, и он боялся, что Солнце уйдет, а он не успеет с ним поговорить. Поэтому он огрызнулся на мальчика:
 - Отстань! Сам ты киса!
 Но дети не поняли Львенка – им показалось, что он злобно зарычал, и они разбежались. Только сейчас Львенок увидел, что между скалами стоят несколько хижин, и теперь оттуда вышли другие люди, взрослые. Впереди шел высокий старик с длинными серебристыми волосами. Он властно взмахнул рукой, и все люди опустились на колени.
 - Юный сын Солнца пришел к нам! – воскликнул старик. – Сын небесного огня и раскаленной пустыни пришел даровать нам удачу! Поклонитесь ему, пусть весь его род будет к нам благосклонен!
 И люди низко поклонились Львенку – он уже понял, что речь о нем, что это его называют сыном Солнца. «Мой отец Лев, а вовсе не Солнце! – удивился Львенок. – Хотя я бы не отказался… мы даже чуть-чуть похожи…». Тем временем высокий старик подошел к нему, еще раз поклонился и сказал:
 - Да будет благословен тот день, когда Солнце вступило в брак с песком пустыни и родился могучий Лев! И да будет благословен день, когда ты пришел к нам! Иди со мной, сын Солнца. Я покажу тебе, где ты сможешь поселиться, если пожелаешь. Мы ни в чем не станем мешать тебе, ты же будь милостив к нам, когда войдешь в полную силу.
 - Я людей не ем, - ответил Львенок, но старику его слова показались довольным ворчанием. Он снова поклонился и повел Львенка к рощице, где среди деревьев была уютная ложбинка. Львенку там понравилось – деревья не закрывали море и небо, а неподалеку тек небольшой ручей. Он попил из ручья и немного покатался по траве – ему так надоели древесные корни и камни.
 - Сын Солнца остается! – крикнул старик, и среди людей долго не смолкали радостные возгласы. Один юноша несмело приблизился к Львенку и с поклоном положил перед ним рыбу. Раньше Львенок никогда не ел рыбы, но он попробовал, и ему понравилось.
 - Благодарю тебя, юный сын Солнца, за то, что ты принял мой дар, - улыбнулся юноша. Львенок понял, что здесь ему будет хорошо. Еще бы дождаться Солнца…
 Тем временем наступил вечер. Люди разошлись по своим хижинам, и Львенок остался один. Он снова вышел на берег и стал смотреть на затихающие волны. И вдруг Львенок увидел Солнце. Оно было совсем близко, желтое и теплое, и почти касалось воды. Львенку опять стало страшно, и он позвал:
 - Солнце, Солнце! Пожалуйста, не уходи! Мне так плохо без тебя!
 - Чем же мне помочь тебе, Львенок? Я не могу остаться.
 - Но почему? Тебя кто-то заставляет? Солнце, скажи, я ведь уже сильный! Я могу с ним драться! Солнце, неужели тебе не страшно уходить в эти волны? Останься на небе!
 - Маленький Львенок! – улыбнулось Солнце и погладило Львенка теплым лучом. – Ты вырастешь в очень смелого Льва, но, право же, драться тебе не придется. У меня нет врагов ни на земле, ни на небе. Нет их и у моей сестры Луны. Но пока существуют земля и небо, днем люди и звери будут видеть меня, а ночью – ее. Львенок, ты шел за мной, чтобы найти край земли, но его нет. Земля круглая. И сейчас, когда ты увидишь, как я скроюсь в волнах, на самом деле я не покину неба. Просто на земле живет очень много зверей и людей, и все они любят мой свет и ждут меня. До свидания, Львенок, и не бойся за меня. Я обязательно вернусь. Обещаю.
 - Останься, Солнце! Не уходи от меня! – просил Львенок, но Солнце уже наполовину скрылось в море, и море из серого вдруг стало золотым. Львенок печально смотрел, как исчезает Солнце. Он уже столько раз слышал, что Солнце вернется, но все равно боялся ночи. И Солнце, словно утешая Львенка, вдруг сверкнуло ему на прощание ярко-зеленым лучом. Львенок никогда еще не видел зеленое Солнце, и это развеселило его. Но потом он посмотрел на море, ставшее темным и совсем холодным, на такие же холодные звезды в небе – и снова загрустил. «Солнце вернется, Львенок», - прошептала Луна, но Львенок не стал ее слушать и свернулся клубком в своей ложбинке, чтобы не видеть ночи. Он заснул, и ему снилось Солнце.
 Львенок остался жить на берегу моря. Люди приносили ему угощение, но он и сам охотился – рощица оказалась частью большого леса, и добычи там хватило бы и взрослому Льву. Дети не боялись Львенка, и он даже играл с ними, взрослые же держали свое обещание не беспокоить сына Солнца. Львенок уже понял, что больше всего в мире эти люди почитают Солнце и еще Львов, которых считают его детьми. «Вот бы сюда папу!» – думал иногда Львенок, вспоминая, как любит старый Лев быть окруженным вниманием. Только он ни на что на свете не променял бы свою равнину и любимое дерево, да и людей старый Лев не любил. Впрочем, и сам Львенок остался здесь потому, что Солнце здесь было совсем близко. Утром оно выходило из моря с одной стороны песчаной косы, а вечером возвращалось в него. Львенок сидел на берегу, пока в небе не гасли последние лучи, и каждый вечер надеялся, что Солнце передумает и не станет покидать его. Но Солнце даже не заговаривало с Львенком, исчезая в холодных волнах. Львенок грустил. Иногда ему не спалось, и он выходил из своей ложбинки посмотреть на звезды, яркие и холодные. Их свет был странным, они походили на множество глаз, смотревших на маленького Львенка, и он забивался в ложбинку и закрывал глаза лапой. А утром Солнце возвращалось, и все снова было хорошо.
 Но однажды Львенок проснулся еще до восхода Солнца. Что-то позвало его на берег, и он пошел. Он вышел на самый конец косы, туда, где берег был высоким и крутым, и в бурю там разбивались огромные волны. Но сейчас море еще спало. Львенок слушал тихий шепот волн, не бросавшихся с яростью на берег, а ласково касавшихся его и уходивших обратно. Звезды погасли, и небо стало светлеть, а вслед за ним стало светлым и море, которое до сих пор Львенок видел лишь серым или золотым. Теперь море стало голубым и ясным, совсем не холодным и не страшным. Львенок не знал, что светает еще до того, как появится Солнце – он никогда не видел раннее утро. А сейчас он смотрел на море, притихшее в ожидании Солнца, на небо, где вот-вот должен был вспыхнуть огонь, и ему было радостно. И вдруг Львенок подумал: «Если бы Солнце не уходило, сейчас не было бы так красиво!». И он показался сам себе очень маленьким и глупым Львенком, который хотел удержать Солнце на небе. Никогда еще Львенок не видел этих переливов красок – днем такого не бывает. Он понял, что теперь любит утро еще больше, чем день, ведь утро и приносит ему его главную радость – Солнце.
 - Солнце взошло с другой стороны! – крикнул детский голос из поселка. Но нет, свет поднимался из моря там же, где обычно. Просто первые лучи Солнца, еще скрытого в волнах, ярким золотом засверкали в гриве восхищенно замершего Львенка – ведь он давно уже не был маленьким Львенком. На краю земли и моря стоял могучий Лев, и его желтая шерсть сияла ярче восходящего Солнца.
 Волны вспыхнули ослепительным блеском, и из-за горизонта брызнуло золотое пламя. Вся земля затихла, наблюдая, как во всем своем великолепии возвращается Солнце. Лев почувствовал, как небесный огонь наполняет его силой и радостью, и громко приветствовал Солнце. Мощный рык прокатился по берегу и эхом отозвался в скалах, и, словно отвечая своему сыну, Солнце покинуло волны, озарив мир светом нового дня. А Лев все стоял, не отводя взгляда, и, когда кто-то из детей захотел подойти поближе, старик удержал его:
 - Не мешай сыну Солнца говорить с отцом.
 Лев обвел взглядом берег, и люди почтительно склонились перед ним. Он снова приветствовал Солнце и утро, и, не успело затихнуть эхо, как на берегу появилась юная Львица, словно возникшая из лучей рассвета. Лев увидел ее, такую изящную и легкую, и почувствовал себя очень большим и сильным, и ему захотелось защитить ее от всех врагов – только врагов здесь не было.
 - Здравствуй, - сказала Львица. – Ты красивый.
 - Я обыкновенный, - почему-то смутился Лев. – Это ты красивая.
 - Ты сильный.
 - Я смогу защищать тебя.
 - Ты живешь здесь?
 - Да. Хочешь пойти со мной?
 - Да, мой повелитель.
 Львица подошла ближе и уткнулась в роскошную гриву Льва, и они долго стояли и смотрели на море. Потом Лев повернулся и повел за собой Львицу, и люди расступились перед ними и благодарили детей Солнца, которые сочетались браком на этой земле и тем самым даровали ей милость Солнца. Так Лев и Львица остались жить на морском берегу, и закат не печалил их, а восход дарил им радость. И у них родилось много маленьких Львят, и все они любили Солнце, но не боялись и ночи. Ведь Львята с детства знали: Солнце уходит лишь для того, чтобы во всем блеске вернуться снова.

Новогодняя Сказка (Юра Волков, сказка)

2009-12-01T12:59:42Z

Aldarisvet: Новая страница: « Это случилось перед самым Новым Годом, когда весь город готовился к празднику. Уже бы…»

Это случилось перед самым Новым Годом, когда весь город готовился к празднику. Уже была украшена большая новогодняя елка на главной площади, и жители города разукрашивали свои дома льдом и снегом, придавали сугробам причудливый и загадочный вид. Большая звезда над городом задумчиво меняла цвет своих лучей, придумывая, как же она будет сверкать и переливаться ночью, а снежинки придирчиво осматривали друг друга, прихорашиваясь перед своим самым главным полетом. Часы на Башне как раз собирались напомнить всем, что до Нового Года осталось не так много времени, как вдруг сбились на полуслове и испуганно замолчали - и во всем городе наступила тишина. Притихли даже глупые маленькие снежинки, которые хотя и не могли ничего понять, но все равно чувствовали, что случилось что-то страшное. Постепенно жители приходили в себя и продолжали украшать город, но уже молчаливо или со слезами на глазах - они знали, что теперь новый год не придет никогда. И этот праздник будет последним, самым последним - он будет прощанием, прощанием с цветами и с солнцем, прощанием с теплым ветром, прощанием с весной и летом. И еще он будет прощанием со старой метеостанцией, впервые уступившей вечной зиме.
 Жители города уже давно привыкли к тому, что зима приходит не навсегда, к тому, что солнышко часто радует их светом и теплом. Они знали, что метеостанция, которая когда-то была не такой уж старой, надежно защищает их от вечной зимы, и надеялись, что так будет всегда. Когда метеостанция теряла контроль над погодой, жители уговаривали ее поработать еще, собраться с силами, и она их никогда не подводила. Постепенно вокруг метеостанции становилось все холоднее, потом там появились сугробы, сначала маленькие, потом большие, в человеческий рост, и жители уже не могли навещать ее, и разговаривали с ней только по радио, подбадривая и благодаря ее. А сейчас - метеостанция уже не могла ответить людям. Она пыталась справиться с вечной зимой, пыталась, как всегда, продержаться еще немного, но в этот Новый Год, когда приходится тяжелее всего, она не выдержала, она ведь была уже очень старая. Она даже не прошептала людям ни слова на прощанье - у нее уже не оставалось сил и на это. Метеостанция просто замолчала, а вместо нее уже свистели и радовались злые северные ветры, вдруг ставшие свободными.
 В городе тем временем наступала ночь, последняя ночь перед Новым Годом. Погрустневшие часы мерно отбивали полночь, с тоской глядя на пустые улицы, чувствуя, как становится все холоднее. Мерзли даже снежинки, ведь это были домашние, пушистые снежинки, издавна жившие в городе. Новый Год всегда был праздником чего-то нового, светлого и радостного, праздником перемен и надежды. А теперь не осталось ни надежды, ни радости. И сделать ничего уже нельзя - так думали все жители города, все жители кроме одной маленькой девочки. И маленькая девочка, дождавшись, когда родители уснут, тихо выбралась из теплой кровати и вышла на улицу, в морозную ночь. Когда она проходила мимо главной площади, ее окликнули часы:
 - Здравствуй, маленькая девочка. Что ты делаешь ночью на главной площади?
 - Я иду к старой метеостанции, я должна с ней поговорить, убедить ее не бросать нас наедине с вечной зимой.
 - Разве ты не знаешь, что у старой метеостанции не осталось сил даже на то, чтобы ответить нам? Никто уже ничего не может сделать.
 Тут в разговор вмешалась большая звезда:
 - Девочка, ты замерзнешь, не дойдя до нее. Иди лучше к себе домой, в тепло, а то здесь так холодно, что я даже отморозила себе кончики лучей.
 - Но я должна дойти! Даже если я ничего не смогу сделать, я все равно должна попытаться!
 Звезда вздохнула и сказала:
 - Ну что ж, ступай. Нам все равно тебя не отговорить. Возьми себе в проводники одну из снежинок, они знают дорогу. Но единственный совет, который мы можем тебе дать - это вернуться домой. Прощай...
 Девочка покинула главную площадь, провожаемая долгими взглядами, и свернула к снежинкам. Подойдя к ним, она попросила их показать ей дорогу. Но старшая снежинка ответила:
 - Девочка, там очень высокие сугробы, туда не добраться, даже зная дорогу. И еще там живут северные ветры, слуги вечной зимы. Нет, мы не можем показать тебе дорогу. Иди домой, ты не сможешь помочь старой метеостанции.
 Остальные снежинки молчали, избегая смотреть в глаза девочке. Они тоже были согласны со старшей снежинкой. И вдруг самая глупая снежинка вылетела вперед и сказала:
 - Я пойду с тобой! Я согласна!
 Все снежинки закричали:
 - Ты самая глупая из нас, ты не понимаешь, что это такое! Тебе даже не разрешают летать в Новый Год, боятся, что ты все испортишь! А ты хочешь погибнуть где-то далеко от этого города, замерзнуть в снегу! Не ходи!
 Но самая глупая снежинка ничего не ответила им, только попрощалась со всеми, села девочке на плечо и они пошли на север, к старой метеостанции - месту, о котором знают все снежинки. Они покинули город и пошли по едва видной из-под снега дороги. Вскоре огни города остались далеко позади, а вокруг них была лишь снежная равнина, и если бы девочка была одна, то она бы уже давно заблудилась. Но снежинка указывала девочке направление, и они шли все дальше и дальше по холодному снегу, пробираясь через метели и вьюги. Наступил новый день, но теплее не стало. Девочка и снежинка замерзли, им было очень холодно. Снежинка забралась в ладони к девочке и согревалась там, а девочке согреться было негде, но она все равно упрямо шла вперед. Вокруг ничего не изменилось - белый снег от края и до края, серое небо над головой и маленькое желтое солнышко, клонящееся к закату. Так наступил вечер, и, когда вдали показались высокие сугробы, снежинка сказала, что они уже близко. Но пройти можно было, только забравшись наверх.
 Они подошли к сугробам, которые, словно стена, ограждали старую метеостанцию. Сугробы были такими высокими, и казалось, что перелезть через них невозможно. Но девочка, собравшись с силами, все равно стала подниматься - ведь она должна была дойти. Кое-где снег под ее ногами сменялся льдом, иногда склоны становились почти отвесными, ветер дул все сильнее и сильнее, норовя сбросить ее вниз, но девочка не сдавалась. И вот она забралась наверх и увидела внизу старую метеостанцию, занесенную снегом, темную и неподвижную. Впервые за весь день девочка и снежинка улыбнулись, им даже стало немного теплее. Вот они спустились вниз, и до метеостанции осталось пройти всего несколько шагов - но вдруг дорогу им заступил северный ветер, грозный и холодный. Он сказал всего лишь одну фразу: "Ты погибнешь самой первой", и сразу улетел прочь, даже не обернувшись. А напоследок он дохнул девочке в лицо своим ледяным дыханием, вскользь, лишь самую малость. Но замерзшей девочке хватило и этого. Она опустилась на мягкий снег, чувствуя, как последние капли тепла медленно покидают тело. Единственное, о чем она думала, так это о том, что как же хорошо, что над ее головой раскинулось чистое звездное небо. Потом она просто закрыла глаза.
 Из ставших ледяными ладоней девочки выбралась снежинка, которую не задело дыхание северного ветра. Но что она могла сделать, чем она могла помочь? Ведь снежинка была такой маленькой, такой глупой, она могла только греться в ладонях девочки, а теперь девочку саму нужно было согреть. И снежинка забралась к девочке на щеку и растаяла - отдавая все свое тепло без остатка. И этой капли тепла, которая есть у каждой снежинки, хватило - девочка поднялась со снега, прошла оставшиеся несколько шагов к старой метеостанции и отворила заледеневшую дверь. Но, перед тем как войти, она обернулась и шепнула - "Прощай!".
 За дверью был темный коридор, потом скрипучая лестница в зал, где можно было разговаривать со старой метеостанцией. Но там тоже было темно, и лишь на одном пульте горел маленький зеленый огонек, дрожащий и мерцающий, единственный признак того, что метеостанция еще жива. Девочка поздоровалась, и ей мигнул огонек с пульта - у метеостанции не было сил, чтобы ответить. И тогда девочка стала говорить - она рассказала о том, как жили люди в городе, как они готовились к Новому Году, как они узнали о том, что победила вечная зима. Как они со снежинкой шли через снега, через метель и вьюгу, как боролись с холодом, как перебирались через высокие сугробы. И как в конце пути их встретил северный ветер, как заморозил ее своим дыханьем, и что тогда сделала маленькая снежинка. Девочка рассказала все это и замолчала. Она просто стояла и молча смотрела, как потух последний зеленый огонек, как стало совсем темно и тихо. Девочка даже не ждала, она просто стояла и молчала, глядя на безжизненную метеостанцию...
 И вдруг раздался отчетливый шум, как если бы сразу включились тысячи машин, ожившая метеостанция подмигнула девочке всеми огоньками сразу и тихо загудела, входя в привычный режим работы. И - странное дело - она уже не казалась такой старой и слабой! А зажегшиеся электронные часы на стене показывали все нули. Это наступил Новый Год, настоящий Новый Год, веселый и радостный, дающий счастье и надежду. Девочка рассмеялась и решила не загадывать желание - ведь одно ее самое главное желание уже исполнилось. Потом она устроилась у стены и приготовилась уснуть. Она знала, что утром, когда стихнут успокоенные северные ветры, за ней прилетят и заберут ее в город. И она нисколько не жалела о том, что осталась в Новый Год одна, ведь самое главное - это знать, что все хорошо!

Волк и Звезда (Воланд, сказка)

2009-12-01T12:51:12Z

Aldarisvet: Новая страница: « Эта история случилась давным-давно. В те времена деревья ещё умели говорить, гномы и в…»

Эта история случилась давным-давно. В те времена деревья ещё умели говорить, гномы и волшебники ещё не вымерли, мамонты не родились, люди тогда верили в сказочных героев, а сказочные герои - в людей, земля же пока ещё не моталась по всей галактике вокруг солнца, а мирно лежала на трёх китах.
 Так вот, в те счастливые времена жил-был Одинокий Волк. Ясное дело жить в одиночестве напрягает, это и сейчас так, а тогда тем более. Ну в самом деле: у Мальчика-С-Пальчик есть Дюймовочка, у Папы Карло - Буратино, у Красной Шапочки - мама и бабушка, у Кая - Герда, у Золушки - так вообще Принц, а у тебя - никого, один ты на белом свете одинёшенек. Короче, жизнь у Волка была - не жизнь, а тоска смертная.
 И вот однажды ночью Волку приснился интересный сон. Обычно-то он спал без снов - кому там сниться-то, если у него нет никого? А так хоть ночью от одиночества отдыхаешь, о судьбе своей горькой не думаешь. Ну а вот однажды ему приснился странный сон: будто где-то на небе, среди звёзд, живёт Одинокая Звезда, висит там на одном месте и ни туда, и ни сюда, и даже поговорить не с кем: остальные Звёзды далеко, даже если им подмигнуть - они это только через тысячи лет увидеть смогут, и то если не проворонят. И эта Звезда, во сне у Волка, грустила и даже плакала, видно не знала, что она кому-то снится сейчас в прямом эфире.
 Волк и говорит Звезде:
 - А давай дружить!
 - Кто это сказал? - Звезда испуганно оглянулась по сторонам, но никого не увидела: сны ведь снимаются скрытой камерой.
 - Это я, Одинокий Волк!
 - А что значит "Волк"? Кто такие "волки"?
 - Ты не знаешь, кто такие волки?
 - Нет. Да и какая разница? Я тебя всё равно не вижу.
 - Ну и что, что не видишь? Разве это чему-то мешает?
 - Нет...
 - Ну, так давай тогда дружить! И ты не будешь Одинокой Звездой, и я не буду Одиноким Волком. А?
 - А можно?
 - А почему ж нельзя?
 - Нуу... и правда, ничто нам не мешает...
 - Тогда давай расскажи, о чём ты думаешь, когда тебе особенно одиноко?..
 Всю ночь проболтал во сне Одинокий Волк со своей странной ночной гостьей. А поутру проснулся - и почувствовал себя уже не таким одиноким. И весь день гулял по лесу и только и ждал, когда снова ночь наступит и снова Звезда приснится. И вот снова наступила ночь.
 - Волк, ты меня слышишь?
 - Да, Звезда моя!
 - Волк, расскажи мне, а у тебя на Земле как всё выглядит? А то вокруг меня сплошь чёрная пустыня, а Земля далеко...
 - Тут лес, речка, деревья высокие-высокие, аж до неба достают!
 - До неба достают? А чего ж я их не вижу?
 - Не знаю, наверное, ты в другой стороне неба висишь.
 - А может, я попробую к тебе спрыгнуть? Мне почему-то подумалось, что так можно...
 - Попробуй. Только смотри, не ушибись!
 - Ладно! Жди меня возле своей берлоги, я прыгаю!
 И Волк проснулся. И сразу же посмотрел на небо. И... там падала Звезда! Волк загадал желание: "Мягкой посадки, подруга!"
 Но, увы... Звезда случайно не рассчитала скорость и упала куда-то в болото.
 Волку стало горько и невыносимо больно. Только нашёл с кем скрасить одиночество своё - и снова потерял. Он поднял голову, посмотрел на Луну и тоскливо взвыл. Он выл и плакал всю ночь, потом ещё ночь и ещё ночь. А люди говорили: "Это из-за полнолуния! Не съел бы он наш скот, серый бандит!" А Волку было не до скота. Ему было просто одиноко. Страшно одиноко, невыносимо...
 
 ((c) Voland, 02.09.2003 г.)

Муха - тоже вертолёт (Воланд, сказка)

2009-12-01T12:47:02Z

Aldarisvet: Новая страница: « Зюма и Зяпа играли в песочнице. -Зюма, а я жука поймал! – кричал Зяпа. – Смотри, какой…»

Зюма и Зяпа играли в песочнице.
 -Зюма, а я жука поймал! – кричал Зяпа. – Смотри, какой красивый!
 И Зюма бежал смотреть на красивого жука.
 Или Зюма кричал:
 -Зяпа, смотри – божья коровка прилетела! Немецкая: чёрная с желтыми точками.
 И Зяпа сразу мчался посмотреть на немецкую божью коровку.
 Друзья были Зюма и Зяпа – не разлей вода! И только одним они отличались: Зюма боялся грозы, а Зяпа – нет.
 И вот однажды среди жаркого летнего дня нахмурилось вдруг небо над песочницей – ну точно, гроза будет! А Зюмина бабушка в магазин ушла, забыла про внука.
 -Боишься? – спросил Зяпа.
 -Б-боюсь. – ответил Зюма.
 -А ты не бойся! – сказал Зяпа.
 -А-а я н-не ум-мею! – сказал Зюма, дрожа от страха, ведь гроза уже понемногу громыхала.
 -А ты заклинание скажи! – сказал Зяпа. – И не будет страшно.
 -А какое з-заклинание? – спросил Зюма.
 -А волшебное. Повторяй за мной: му-ха то-же вер-то-лёт! – и страшно не будет!
 -А п-причём здесь муха? – спросил Зюма удивлённо.
 -А просто муха – тоже вертолёт! Когда гром громыхнёт – ты повтори: муха – тоже вертолёт, и страшно не будет.
 -Хорошо! – сказал Зюма. – Попробую.
 Грозовая туча закрыла солнце. Мелькнула молния, и сразу раздался страшный гром.
 -М-муха – тоже вертолёт. – дрожащим от страха голосом сказал Зюма.
 -Муха – тоже вертолёт! – повторил Зяпа.
 И страха стало меньше.
 Снова ударила молния, и снова гром.
 -Муха тоже вертолёт! – повторил Зюма.
 -Муха – тоже вертолёт! – подтвердил Зяпа.
 И страха стало ещё меньше.
 -Муха - тоже вертолёт! – крикнул Зюма радостно, потому что гроза закончилась.
 А там уже и бабушка Зюмина спешила:
 -Испугался, внучек?
 -Нет, бабушка! Я больше не боюсь грозы! Я заклинание знаю от страха!
 -Какое заклинание?
 -Муха – тоже вертолёт! – гордо сказал Зюма.
 
 (© Voland, 16.06.2003 г.)

Приворотное зелье (Франческа, сказка)

2009-12-01T12:08:57Z

Aldarisvet: Новая страница: « …Ночь. Темно-лиловое небо в прорехах-звездах - точно чулок, натянутый на грибок для шт…»

…Ночь. Темно-лиловое небо в прорехах-звездах - точно чулок, натянутый на грибок для штопки. Ветер. Бродит недовольно, хлюпает раскисшим ставнем скособочившейся избушки.
 Стук.
 …Дверь открыл парнишка - лет восемь, не старше - кудлатый, сонный, в одной ветхой рубашонке, независимо почесывающийся под левой лопаткой. Ильна удивилась - она ждала другого. Ядовитых змей, с шипением уползающих под порог, клыкастых демонов, стерегущих вход, ожившую метлу вместо привратника… Или хотя бы саму колдунью.
 - А где… - спросила она растерянно и умолкла, не докончив фразы.
 - Бабка Ала-то? - малец попался сообразительный. А может, просто успел насмотреться на таких вот недотеп-девиц, как она, Ильна. - А в деревню пошла. У старой Риклы дочка рожает, так она к ней, на всю ночь.
 - Как… на всю ночь?
 Вопрос вырвался сам собой. Глупый до невозможности - сказала и сама почувствовала, как алой краской разлился по лицу стыд. Мальчик стоял на пороге; зевал во весь щербатый рот. В доме за его спиной горела лучина, потрескивало, плясало маленькое пламя, делая из тени ребенка то что-то нечеловечески прекрасное, то нечеловечески уродливое. Ильна решилась.
 - Мальчик, ты случайно не знаешь… ну, может, она тебе говорила или еще что… в общем, ты не мог бы мне дать приворотного зелья? Совсем чуть-чуть… Мне очень надо… Для одного человека… - добавила, спохватившись, - ты не думай, я заплачу! У меня есть деньги! Вот! - торопливо полезла под плащ, рванула завязки кошелька, наугад выхватила золотой. - Хочешь? Держи!
 Паренек шмыгнул носом. Монету не взял.
 - Я больше рогатку хочу, - сообщил он, глядя куда-то поверх Ильны. - В белок стрелять.
 Ильна была готова заплакать от отчаяния. И тут ее осенило.
 - Мальчик, а хочешь кинжал? Настоящий? - пальцы коснулись чехольчика, висевшего на поясе, нащупали витую рукоять. - Смотри, какой красивый! Им что хочешь можно сделать: и лодочку выстругать, и монету пополам разрезать, и… и… и вообще все! Он знаешь какой острый?!
 Парнишка выслушал эту тираду безразлично, один лишь раз скосил глаза на изящную безделушку, которую ему настойчиво совала ночная гостья. И когда он, немного подумав, деловито кивнул и потянулся за кинжальчиком - она была готова прыгать от нежданого счастья.
 …Нос Небесного Пса еще не успел коснуться горизонта, а Ильна, дочь Тевера, лэрта Сольты, уже спешила домой по узкой, перевитой корнями тропинке, прижимая к груди заветную склянку с зельем - словно мать, вырвавшая из чужих лап младенца.
 
 …Впервые они встретились около двух лет назад, когда ей только-только сравнялось шестнадцать. Тогда он показался Ильне героем из древних сказаний, потомком Богов из-за Моря, что пришли на землю Вольных лэртов в те незапамятные времена, когда и лэртов-то никаких еще не появилось на свет, и даже Старую Акну еще не построили. Ростом чуть выше девушки, он был так широк в плечах и крепок в кости, что рядом с ним она казалась себе стрекозой - маленькой, хрупкой, быстрой… Светлые волосы, белесые брови, странные, будто выцветшие ресницы, бледная, быстро обгорающая кожа - и как его род умудрился сохранить эти капельки древней крови? Сама Ильна, хоть и знала по именам всех своих благородных предков до двенадцатого колена, подобной изысканностью облика похвастаться не могла: волосы у нее были черные, жесткие, чуть волнистые, а кожа смуглая, как у простой крестьянки…
 Ей понравилось его имя - тяжелое, ночное, чуть горьковатое на вкус: Марек, лэрт Рейдена… новый лэрт - его отец недавно скончался, и воспитывавшийся в столице наследник переехал в фамильное гнездо, чтобы управлять своими землями. Ей понравилось, как он двигается - тяжелая, размеренная походка человека, который знает цену и себе, и всему, что его окружает; удивительно плавные, точные, скупые жесты… И наконец, у Ильны перехватило дух от его улыбки - смущенной, неловкой от детской своей открытости, лучистой, ясной, теплой…
 Словом, девушка влюбилась. Как осозналось чуть позже - без памяти, без взаимности.
 Время от времени Марек заезжал в их замок - неожиданно нашел общий язык с лэртом Тевером; Ильна никак не могла решить, о чем этот сдержанный, немногословный, привыкший к столичной суете, но не растворившийся в ней человек мог говорить с ее отцом - резким, упрямым, по-своему душевным старым воякой, который не интересовался ничем, кроме доспехов и оружия… Тем не менее, факт оставался фактом: три-четыре раза в месяц, а то и чаще, носилки Марека появлялись перед замком, и его доверенный слуга, такой же молчаливый, как хозяин, грохотал кулаком в ворота, требуя впустить дорогих гостей. Тогда девушка набиралась смелости, повертевшись перед зеркалом, отбирала у якобы нерасторопной служанки очередную бутыль вина и несла ее в завешанную гобеленами залу, где лэрт Тевер обычно принимал гостей. Ильна пробиралась в комнату тихонько, незаметно - только чуть слышно шуршал по полу ее подол, да теплели глаза у глядящих на нее со стен вытканных охотников - так же бесшумно ставила бутыль на низкий, инкрустированный перламутром столик - приданое покойной матери, а потом уходила, спиной чувствуя одобрительный взгляд отца и не замечающий - гостя…
 Это было радостью. Это было болью. Увидеть самой - и при этом остаться невидимой. Это было жизнью. Это - было…
 Однажды Марек все-таки соизволил ее заметить. Сказал лэрту Теверу, что тот вырастил прехорошенькую дочь, и посоветовал выдать ее замуж, да поскорее, а то молодой девушке, должно быть, тоскливо в этой глуши, даже если эта глушь - один из самых богатых лэртов страны, и в замке постоянно гостит то бродячий певец, то странствующие комедианты… Что ответил отец, Ильна не слышала: подобрала юбки и опрометью выбежала из комнаты, едва не задохнувшись от боли - так неожиданно обидно прозвучали его слова.
 Нет, она, конечно, знала, что гость не питает к ней особо нежных чувств - какие тут чувства, когда едва замечают! - но одно дело знать, а другое - слышать, как он советует выдать ее замуж, так равнодушно, холодно, так, так… ни за что…
 К вечеру девушка выплакала все слезы, какие у нее нашлись, и отважилась наконец выползти из своего убежища - маленького садика во внутреннем дворе, исправно снабжавшего замок цветами роскошными и диковинными. А потом долго и вдохновенно врала отцу, что не хочет замуж и в гости к тете тоже не хочет, зачем ей эта столица, не чувствует она в себе ни малейшего желания ни детей рожать, ни быть хозяйкой какого-нибудь совершенно постороннего мужа, ей и с отцом хорошо, в родной Сольте, где она всех знает и ко всем привыкла… Кажется, лэрт Тевер ей даже поверил.
 А потом было совсем плохо. Как-то раз Марек приехал крайне неудачно: у отца Ильны разболелись старые раны, и его давний друг, лэрт Нарр, прислал ему собственного лекаря - как было написано в сопроводительном письме, "лучшего во всей Акне". Приезжий врачеватель потребовал кувшин чистой воды, бинт, маленькую жаровню и человека, чтобы втащить наверх баул с лекарствами, после чего энергично занялся пациентом. Таким образом, принять гостя лэрт Тевер никак не мог - и кокетливая служанка проводила Марека к молодой госпоже.
 Ильне плохо запомнилась эта встреча: предательница-память уворачивалась, пряталась, не отдавала… Сколько проговорили? О чем? Ведь в первый раз наедине были, в первый раз - так долго…
 Шелковисто-багровые вьющиеся розы - точно змеи, оплетающие беседку. Сладкий запах, крепкий, будто поцелуй любовника, какой бывает только в солнечное безветрие и пьянит не хуже вина. Вышивка, распяленная в тонком металлическом обруче: букет цветов, таких же пышных, как те, на стенах. Кружевная оборка на подоле платья, красноватая утоптанная земля под оборкой - не было сил поднять глаза, и сердце стучало часто, отчаянно, горели уши, а слова не шли на язык.
 Кажется, он говорил что-то вежливое - о погоде, о вышивке, о медовом гудении пчел… А потом спросил - в лоб: может быть, благородная лэсса согласится, если он, недостойный, поучится говорить ей комплименты? Он слишком давно разговаривал с дамами… отвык… забыл… никогда не умел…
 Обида была жгучей. Незаслуженной. Нахлынула со всех сторон. Комплименты, да? Учиться - на ней? Мол, для тебя, маленькая дурочка, и такие сойдут, а если не получится сказать приятное - что ж, и не больно-то хотелось. Все равно те, красивые, настоящие, которым так хочется польстить, и не думаешь - а само выходит… все равно они там, в столице, в Акне, такие уверенные в себе, привыкшие к восхищению… Ну да, разве может с ними сравниться провинциалка, больше похожая на крестьянку, чем на знатную даму, да к тому же еще в безбожно немодных платьях?
 И все равно - больно.
 - Что с вами, благородная лэсса? У вас на глазах слезы…
 - Это так, это ничего… Палец, всего лишь палец наколола…
 Терпеть эту муку и дальше Ильна не смогла. Ночью, когда все уснули, девушка поплотнее закуталась в плащ, подумав, прихватила с собой кинжальчик и несколько золотых, выбралась из замка через неприметную боковую дверь и поспешила в лес, свернула на корявую тропинку - к бабке Але, известной на всю округу колдунье, про которую служанки говорили, что присушить парня ей так же просто, как иному - выпить глоток воды, и молчать она-де тоже умеет…
 
 Напоить Марека приворотным зельем оказалось на удивление просто. Драгоценное вино, привезенное с юга, из далекой Итэлии, какое пьют не бутылками - чашами, смакуя каждый глоток божественной жидкости, медленно, чтобы растянуть удовольствие, пока не разольется по жилам пряное тепло и не исчезнут с нёба последние искорки нежного вкуса… Опорожнить в серебряный кубок склянку с зельем - и, с трудом натянув на лицо улыбку, подать вино лэрту Теверу и его гостю под укоризненными взглядами вытканных охотников… самой протянуть Мареку напиток, кокетливо поправить прическу - убрать под золотую сетку выбившийся темный локон… едва заметил, ну да ничего - это скоро кончится…
 Девушка не знала, как быстро начнет действовать зелье бабки Алы. Оказалось - в тот же день. Якобы нечаянно столкнулась с гостем, когда тот уходил, приветливо улыбнулась, проверяя - и не поверила своим глазам: столь равнодушный и недоступный прежде, он вдруг взглянул на нее! Ну ладно, не влюбленно - но хотя бы заинтересованно! Как-то по-новому взглянул - будто только что увидел, только что понял, что она не мебель, а человек…
 Через три дня был праздник - лэрт Тевер решил пышно отметить день совершеннолетия своей единственной дочери и наследницы. Ильну обрядили в новехонькое темно-красное платье со смелым вырезом, чуть завышенной талией и свободными от локтя рукавами - все по последней столичной моде; впрочем, девушка была вынуждена признать, что мода в данном случае пришлась как нельзя более кстати: новое платье представляло ее смуглую кареглазую красоту в выгодном свете, и к нему отчаянно шли рубины покойной матери - и серьги, и брошь, и диадема…
 Не тенью, не робкой просительницей - владычицей уверенной и прекрасной спустилась Ильна в нижнюю залу, на сегодня отданную приезжим комедиантам: по совету все того же вездесущего лэрта Нарра лэрт Тевер не поскупился и выписал труппу аж из самой Акны, пообещав двойную плату в случае, если представление понравится его взыскательной наследнице. Девушка театр не особо жаловала и сильно сомневалась, что на свете найдется такой спектакль, который мог бы целиком ее захватить; но портить отцу удовольствие не хотелось, и она щедро сыпала улыбками направо и налево, пока гости не расселись и представление не началось.
 Эта пьеса не походила ни на что из виденного Ильной ранее. Не крикливый и задорный уличный фарс с рогатыми мужьями, неверными женами, ловкими переодеваниями и подмененными детьми - но и не рукозаламывательная трагедия с нечаянными и чаянными муже-, отце- и детоубийствами, где нужно полпьесы, чтобы выговорить полный титул даже самого бедного и незнатного из героев. Это оказалась сказка - странная, печальная, чуть ироничная; видимо, актеры хорошо знали человеческую душу, а женскую в особенности. История про девушку, которую заколдовал злой волшебник, и с тех пор ее не мог увидеть ни один из дорогих ей людей. Бедняжке пришлось наняться в служанки к жестокой трактирщице, которая ей не платила, насмехалась над горем несчастной, считая ее дом и родителей всего лишь выдумкой глупой девчонки, и заставляла ее любезничать с каким-то ужасным молодым человеком, потому что получала от него деньги. Не выдержав этого ужаса, бедная героиня утопилась - и после этого выяснилось, что заколдовать-то ее колдун заколдовал, да не совсем так, как ей мнилось: не близкие люди перестали ее замечать, а она перестала видеть близких людей. Жестокая трактирщица оказалась ее матерью, а кошмарный молодой человек - любящим женихом, который копил деньги на лекарства для своей невесты…
 Ильна почти плакала; несколько раз украдкой смахивала слезы - так жалко ей было несчастную - и, в очередной раз пряча глаза за распахнутый веер, почувствовала на себе взгляд Марека. Оказывается, он появился в то время, когда она была совершенно поглощена происходящим на импровизированной сцене, и теперь стоял в нескольких шагах от нее. Девушка улыбнулась, махнула веером в сторону актеров: ну, как вам пьеса? Лэрта Рейдена словно обожгло; он дернулся, будто его застали за бог весть каким неприличным занятием, смутился и больше в ее сторону не глядел.
 На пире в ее честь Ильна была обворожительна. Ей хотелось петь, плакать, лететь - зелье действовало, действовало, действовало! Веселая и легкомысленная, напоминающая в новом платье то ли яркую птицу, то ли редкий цветок, она дарила улыбки, болтала, шутила и смеялась так беззаботно, что лэрт Тевер перестал узнавать свою обычно немногословную дочь и кашлянул украдкой, пытаясь скрыть вздох: так похожа была девушка на свою мать, солнечную и жизнерадостную уроженку южной провинции. Слуги сновали между столами, разносили блюда с богатой дичью; тонко звенела сердана - о колдовской ночи и наконец-то разделенной любви; заглушая сердану, галдели гости - съехавшиеся на праздник соседи и их жены, почтенные матроны много старше Ильны; в основном разговоры сводились к назначенной на завтра псовой охоте и достоинствам и недостаткам тех или иных способов варки варенья. Жаром медноликого Тиренха, неистового бога-кузнеца, пылала в зале люстра на двенадцать свечей, и ленива была прикорнувшая за окнами беззвездная тьма, не пытаясь впитать этот огонь в свое ледяное, изъеденное туманами тело.
 Марек молчал и пил больше обычного, совсем при этом не пьянея.
 Уставшая от шума и веселья именинница выскользнула из-за стола: Ильне давно не хватало воздуха, по шее скользили капельки ледяного пота, а щеки налились восковой бледностью, но только сейчас она сообразила, что может ненадолго подняться на второй этаж, на открытую галерею, и там отдышаться. У дверей девушка споткнулась и скорее всего полетела бы на пол, к дремлющим под столом собакам, если бы не чья-то рука. Лицо человека расплывалась, но не узнать темно-зеленую, с черной меховой опушкой тунику было сложно. Марек.
 - Вы бледны - вам, должно быть, нездоровится, - произнес он мягко. Ильна растерялась - не ожидала увидеть его так близко; от напряжения комната приобрела резкость - потное и одухотворенное лицо певца на возвышении, ярко-алое пятно от вина на дорогой итэлийской скатерти, запах проплывающего мимо жареного поросенка на роскошном блюде…
 - Отчего вы были сегодня так мрачны? - с удивлением услышала она свой собственный голос. Марек усмехнулся чуть криво:
 - Может быть, несравненная лэсса все же позволит мне, недостойному, попытаться выразить словами ее красоту?
 Те же слова. Почти те же, если не считать изменившегося смысла. И голос совсем другой - глухой, грустный, с боязливым отзвуком надежды… А ведь и месяца еще не прошло.
 Почему-то от этой мысли ей стало не по себе.
 Теперь она могла не искать с ним встреч - он сам их искал. Радовался, если удавалось переброситься с ней хоть парой словечек где-нибудь в замке или в саду; на лице Марека все чаще зажигалась улыбка, та самая, которую она так любила, и Ильна отчетливо понимала: она - причина этой улыбки. Это тревожило, это льстило, это пугало; он пытался заговорить с ней, смотрел ласково, а ей все казалось - это зелье смотрит из его зрачков, это зелье говорит его устами, а сам ясноглазый так же далек от нее, как был с самого начала…
 Счастья не получалось.
 Она перебирала нечастые их встречи, как травинки в горсти. Было очень странно - до-зелья так разительно отличалось от после-зелья… Холодность - и сама любезность. Незамечание - и молчаливое, но от этого не менее пристальное внимание. Равнодушие - и боязнь заговорить из-за страха быть отвергнутым. Так чудно - представлять, что сделал бы он-прежний и что почувствовала бы в ответ она - и видеть, что он говорит другое и она тоже чувствует другое…
 Странно - и немножко пугающе. Особенно когда Ильна поняла, что ей не хватает его безразличия, недостает тех времен, когда он был настоящий, когда он еще был самим собой…
 Варанг милостивый, что же она натворила?!
 Однажды Ильна отважилась заговорить о том, что ее тревожило. С отцом - она отнюдь не относилась к числу тех девушек, которым непременно нужно обнажать перед кем-нибудь душу, просто слишком измучилась за последние дни, а обсудить было больше не с кем.
 - Папа… Можно тебя спросить? Если один человек навязывает свою волю другому… ну, силой… или магией… например, заставляет изменить отношение… к себе или другому человеку… как по-твоему, это очень страшно?
 - Хм… если честно, мне не кажется, что такое возможно. Даже если оставить вопрос, как именно такое осуществляется, пока человек остается самим собой - его нельзя силой заставить измениться… но если предположить, что кому-то это удалось… да, думаю, человек, на которого воздействовали… таким образом, должен умереть - или преобразиться настолько, что это немногим отличается от смерти. Хотя, конечно, зависит от того, насколько сильно изменилось его отношение. А почему ты спрашиваешь, дочка? Неужели до тебя тоже дошли слухи о грядущем нападении этих проклятых итэлийских колдунов?
 - Нет, папа, я не поэтому. Я… я… просто так. Просто поспорила недавно на эту тему, было интересно, что скажешь ты…
 Потом - снова выплакивала боль, с ужасом себя спрашивала: неужели я действительно сделала с ним это? Или - еще страшнее: а почему сделала? Оттого, что любила - сильно, до дрожи, и лишь по дурости своей девичьей не задумалась, что на самом-то деле лишаю его воли, убиваю того, кого люблю? Или, может быть, и не любовь это вовсе была - а так, влюбленность первая, щенячья еще, не желание давать - потому что истинная любовь всегда дает, ничего не требуя взамен, и благодарна уже за то, что ее дары не отвергают - а стремление брать, и вся боль, вся мука - от гордости, от жадности, от эгоизма неудовлетворенного, неразбавленного?.. Полно ли, да любила ли я его вообще хоть когда-нибудь? Не оттого ли смогла напоить приворотным зельем, что не нужен он мне на самом деле, а все прочее - прах, чепуха, отговорки, чтобы перед самой собой чистенькой выглядеть… а, Ильна, дочь Тевера, лэрта Сольты? А сейчас отчего так страшно, отчего не могу принудить себя растянуть губы в ответ на его смущенную улыбку - оттого ли, что это уже не он? Или все-таки оттого, что не хочу за него отвечать, что боюсь за него отвечать, вот и тешу себе душеньку, придумывая красивые оправдания?..
 И снова был ослепительный, почти осязаемый розовый дух. И было солнце - чуть приглушенные листьями брызги на гладко утоптанной земле беседки; пушистое солнце, дремотное… И снова - он и она, и сердце трепыхалось пойманным листком, заходилось криком, ведь он - рядом, совсем рядом, только протяни руку, и ведь не оттолкнет же, теперь не оттолкнет, и не было больше никаких умных красивых сомнений, никаких колебаний, умеренно добродетельных, только голая, беспомощная радость… Одна на двоих.
 - Знаете, лэсса, когда я увидел вас… еще тогда, в нашу самую первую встречу… я подумал: вот идет богиня Эскерда… такая же юная, радостная, точно гимн торжествующей молодости… едва распускающаяся, как весенний листок… такая же светлая - и недоступная. И я запретил себе думать о вас, перестал искать на траве следы ваших ног - и клянусь, никогда бы не нарушил данного себе обещания, но как-то раз… как-то раз - вы вряд ли помните, это должно было показаться вам таким незначительным… клянусь честью, мне не померещилось, вы действительно улыбнулись мне тогда, у дверей комнаты - я как раз собирался уходить, ваш отец провожал меня…
 Он говорил и говорил - Ильне было страшно себя, жуть подступала к горлу: рядом с ней сидел не человек, которого она любила - маска вроде тех, что носят актеры, и вот-вот послышится голос из-за кулис, подсказывающий комедианту позабытые слова - и во всем виновата только она, Ильна, это она навязала ему свою волю, это она заставляет его играть эту роль… Но кто же мог знать, что он начнет думать так по-другому - решит, что всегда любил, но прозрел только после того, как выпил зелье…
 - И с тех пор… с тех пор - простите мне мою дерзость, лэсса - возможно, это глупо и самонадеянно с моей стороны, но мне не раз казалось, что я ловлю ваш взгляд, вашу улыбку… И ваш отец сказал…
 - Что?! Вы говорили с моим отцом?
 - Д-да… Вы сердитесь? Но должен же я был узнать - вдруг он уже нашел вам жениха… В таком случае я бы поставил и вас, и его в неловкое положение… Как, вы снова плачете? Опять накололи палец?..
 - Не палец. Душу…
 
 В ту ночь бабке Але не спалось. В окошко светила полная, тугая луна, ползла по полу осторожным прямоугольником, даже жалко было от такой красоты ставнями заслоняться. Оставляя на горделивых елках седые клочья, текли по небу всполошенные облака - вытянуто-черное по темно-серому; в маленькой хижине царил запах травы полянинки, изредка выгоняемый ветром - сбор этого лета, знатная настойка от зубов будет, ох, знатная; любимый внук размеренно сопел на дальней лавке, выпростал руку из-под дохи - молодой еще, жарко, вишь, ему, это ее, старую, что ни день мороз до косточек пробирает, охо-хо… Пойти бы, водички вскипятить, отварчик травяной сделать - глядишь, и уснула бы, как согрелась…
 В дверь постучали. Нет - заколотили, забились истошной дробью, но тихо - видно, слаба была рука ночного гостя да непривычна к ударам…
 - Иду уже, иду! - крикнула бабка, спуская ноги на пол. - Дверь-то зачем ломаешь, окаянный?
 На пороге стояла девушка - из небедной семьи, как определила старуха по первому взгляду. Плащик дорогой, сеточка на волосах - не меньше трех золотых стоит, а то и больше, опять же - сапожки из мягкой кожи, из самого Хашханта небось везли, только там, в пустыне, делают такую обувь, в которой можно пройти по сухим листьям - и не зашуршать… На такие мелочи у колдуньи был глаз острый, приметливый - как иначе, надо же знать, с кого спрашивать медяк, с кого десять, а кто и серебряную монету отдать может… Сегодняшняя гостья - могла, и бабка Ала постаралась взять приветливый тон:
 - Чего шумишь, милая? Аль случилось что?
 - Вы моя последняя надежда… Понимаете, ваше зелье подействовало, оно было очень хорошее - я подлила ему в кубок, подхожу - а он меня замечает, действительно замечает, без шуток, а потом вообще влю… влюбился, - девушка говорила тихо, но быстро, без передышек, катилась, словно яйцо по ровному столу - старуха едва успевала за ней следить, - Варанг милостивый, но это же так ужасно, это подделка, фальшивка - уже не он, это оно, оно притворяется им…
 - Да кто ж притворяется-то? - не выдержала колдунья.
 - Зелье. Ваше зелье - то, которое я у вас брала… Я знаю, я виновата, раньше надо было думать - еще тогда… но небо, что же мне теперь делать? Может, его можно напоить чем-нибудь еще… я на все готова, пусть будет, как раньше, пусть не замечает меня, пусть смотрит холодно - лишь бы собой стал, снова превратился в того, кого я люблю… Варанг, я ведь смотреть на него не могу - не его вижу, маску заколдованной актерки из той пьесы… Пожалуйста, сделайте что-нибудь!..
 - Э-э, милая, - бабка покачала головой, - кто про уху бает, тот ее и хлебает. Не знаю я обратного зелья, не слыхала да не видывала, а и видела бы - что-то я тебя не припомню… когда, гришь, я тебе склянку-то давала?
 Девушка словно и не услышала этого вопроса. Постояла, покусала губу, промолвила размеренно:
 - Что ж. Спасибо и на этом. Надеюсь, мы больше никогда не встретимся…
 Когда незваной гостьи уж и след простыл, колдунья вспомнила. По-молодому рванулась из хижины, выскочила, точно козочка, позвать хотела - да где там… Не услышит, ох, не услышит, далеко ушла, ноги-то молодые, не чета старым растопыркам… Не крикнула - так и осталась на пороге, на подгнившем бревнышке, зеленовато мерцавшем по краям, под искристым ночным ветром. Потом поплотнее закуталась в шаль и пошла в дом.
 
 К величайшему изумлению лэрта Тевера, на следующий день его непоследовательная дочь попросилась в столицу, в гости к тетке. Через три дня Ильна уехала - в сильной спешке, по рассеянности оставив половину из тех вещей, какие собиралась взять с собой. Видимо, та же забывчивость стала причиной того, что ответа на предложение Марека она так и не дала. Лэрт Рейден последовал за ней в Акну - не собирался оставлять это просто так, намереваясь получить от странно ведущей себя возлюбленной либо внятное "да", либо не менее внятное "нет". Бабка Ала досушила полянинку, связала в пучок и повесила на гвоздь над притолокой - пусть отпугивает лихих людей, пока в отвар не пойдет; а ее предприимчивый внучек целую седьмицу не мог спать на спине и еще седьмицу чесался, вспоминая неласковым словом бабкины розги. Впрочем, на несправедливость наказания он не жаловался: и впрямь, нечего было отдавать за какой-то дрянной кинжальчик последний пузырек настойки от зубной боли…
 
 Москва, ноябрь 2003 г. AD

Фисташки (Франческа, рассказ)

2009-11-30T15:15:51Z

Aldarisvet: Новая страница: « Я сидела на лавочке и грызла соленые фисташки из пакетика. Было жарко. Под ногами сере…»

Я сидела на лавочке и грызла соленые фисташки из пакетика. Было жарко. Под ногами серела пыльная земля в полупятнах несвежего солнца; сзади подкрадывалась смуглая прохладная тень дома, перевалившаяся уже за зеленую металлическую оградку вокруг скверика. В центре, куда не доставали ни тень дома, ни тени деревьев, красовалась яркая солнечная проплешина... К стволу задыхающейся от бензиновых паров липки жался и вздыхал полной грудью черный пакет, издалека похожий на маленькую собачку. Скорлупки от фисташек ложились к ножкам скамейки ровным негустым слоем. Помню, как-то раз мы с Владкой засиделись здесь во дворе дотемна, все наши уже разошлись, а когда и я направилась к своему подъезду - то, похолодев, обнаружила, что в кармане джинсов нет ключей... А родители уехали на дачу, обещали вернуться через три дня; запасных ключей от нашего дома у соседей тоже не было... "Найдем", - решительно провозгласил неунывающий Владка. "Как? - мрачно поинтересовалась я. - Темно уже..." "Вот в темноте и найдем!" - не сдавался он. И нашел, конечно же - перерыл весь скверик и нашел. Вот у этой самой скамейки, аккуратно прикрытые листиком лопуха - Бог весть, как они туда попали, я в тот вечер даже мимо нее не проходила... А потом, когда я уже совсем успокоилась, он посадил меня на качели и стал раскачивать так сильно и высоко, что мне показалось - я сейчас улечу в звезды, в некрупные звезды, высыпавшие на мутноватом городском небе... Вот они, эти качели. Вернее, то, что от них осталось - две вкопанные в землю металлические дуги со следами синей краски.
 Через скверик пошла девушка. Белые брючки до колен, черные шлепки на каблуках, обесцвеченные короткие волосы - ого, еще и "химия" впридачу! - острый-острый нос; тоненькие, бледные, зализанные губки безо всяких следов помады, крупные кольца в ушах, идет, покачивая бедрами. Свернула, независимо приземлилась на скамейку рядом со мной. Значит, узнала. Выудила из сумочки пачку, с третьей попытки добыла из зажигалки огонь, жадно затянулась. Выпустила струйку дыма прямо мне в лицо. Я помахала рукой, разгоняя его, и тогда она улыбнулась.
 - А ты все такая же, - произнесла удовлетворенно. - Небось все так же переживаешь, когда сталкиваешься с очередной несправедливостью, которую твои хорошенькие беленькие ручки не в состоянии немедленно устранить? Все так же плачешь, пытаясь доказать очередной дворовой компании, что синяки у тебя просто так, а не от того, что тебя колошматит мамочка - и откуда только взялись эти гнусные наветы?..
 Я взглянула на коленку и невольно улыбнулась. Под тонкими колготками отчетливо просматривалось большое фиолетовое пятно.
 - Да уж, - согласилась я, протягивая собеседнице пакетик. - Хочешь фисташек, Лика?
 Она не ответила, только снова затянулась.
 - И не куришь небось, - сказала она вдруг. - Мадонна ты наша Сикстинская...
 - Чего не, того не, - легко подтвердила я. - Пиво, кстати, тоже до сих пор не пью. И откуда я только берусь - такая чистенькая, добренькая, непорочненькая?..
 Мимо нас прошла полная женщина в черном пиджаке и дорогих солнечных очках. Равнодушно скользнула взглядом по скамейке, как будто она была пустой. Перед женщиной семенила собачка - малюсенькая, чернюсенькая, на тоненьких ножках - даже прикрепленный к ее ошейнику поводок, и тот был толще. Собачка изящно задрала лапку на дерево - хозяйка остановилась, подождала, потом они обе удалились, гордые и аристократичные, так и не обратив на нас внимания.
 - Все в том же лицее? - спросила Лика. - Не то, что мы - косточки рабочие...
 - А ты все еще учишься в техникуме? - Я отмахнулась от очередной порции дыма. Она зыркнула настороженно:
 - А ты откуда знаешь? Про техникум-то?
 - Макс сказал. Звонил мне неделю назад, на день рождения звал...
 Помолчали. Потом она произнесла скучающе и равнодушно:
 - А помнишь, как ты ревела, когда думала, что ключи от дома посеяла? А они все это время были рядом, лежали вот здесь, под этим самым лопухом...
 Я не ответила. Машинально заглянула в пакетик, обнаружила там последнюю фисташку, высвободила ее из цепких объятий скорлупок и отправила в рот... Сморщилась. Она оказалась невыносимо соленой. Кстати говоря, в тот раз я отнюдь не плакала - просто не успела разрыдаться.
 - А как Игорек, Лика? Не сбежал еще - от тебя-то?
 Девушка дернула уголком рта, нервно облизнулась:
 - Надо же, и это знаешь... - снова усмехнулась, не разжимая губ. - Что, опять Макс?.. Да нет, откуда ему знать... Олюшка? Светка?
 Я молчала. Она уронила окурок - на землю, в фисташковые скорлупки, быстро растерла каблуком - словно голову змее давила...
 - Владик ведь уехал - так? - спросила, не поднимая головы. - В Америку, еще год назад?..
 - Да, - кивнула я. - У тебя - техникум, у меня - лицей, а Владка больше не вернется...
 Лика посидела, прикусив нижнюю губу, разглядывая скорлупки на земле. Потом трясущимися пальцами снова полезла в сумочку, но пачку так и не достала. Оскалилась в улыбке.
 - А может, он раньше меня на качелях качал, - сказала она одними губами. - До того, как ты в этот двор переехала. Может, мы с самого детства с ним вместе играли, и когда еще не знали, что такое фисташки, - увидели скорлупки от них под этой самой скамейкой. И решили, что это такие ракушки... Может, мы их собрали, и он отдал мне свою половину, а я ему - свою... Может, они потом лежали у меня - долго-долго, даже когда я разобралась, что это такое, и даже когда ты появилась - все равно лежали...
 Я смотрела на пустой пакетик. Если разобраться, мне сейчас надо было бы позлорадствовать. Ну, не испытывать - так хотя бы показать торжество. Не могу. Ску-у-учно…
 - Бог троицу любит, - помолчав, хихикнула Лика и нервно облизнулась. - Сначала меня на качельках, потом тебя - как думаешь, кого он качает на них сейчас? А?
 - Владка был умница, - ответила я, старательно разглядывая облака на небе. - Как ты думаешь, Лика, он твои фисташки выбросил через неделю или через две?
 ...Она плакала, уткнувшись в ладони, вздрагивая плечами и жалко пришмыгивая носом. На прощание я, не знаю зачем, оставила ей свой новый номер телефона. Две следующих недели он по вечерам звонил, не переставая. Когда мне надоело объяснять хриплым мужским голосам различных степеней нетрезвости, что я - не девушка по вызову и никаких объявлений ни в какие газеты не давала, пришлось вырубить все аппараты в доме. Через месяц я столкнулась с Ликой в метро. Она посмотрела на меня, как ни в чем не бывало, и стрельнула десятку на сигареты.
 
 Москва, май 2002г. AD

Кот (Франческа, рассказ)

2009-11-30T15:08:51Z

Aldarisvet: Новая страница: « ...Он появился в нашем доме чуть больше года назад, поздней осенью. Его подобрала мама: …»

...Он появился в нашем доме чуть больше года назад, поздней осенью. Его подобрала мама: уходила на рынок за покупками, а вернулась с пустой сумкой и комком черного меха на плече. При ближайшем рассмотрении комок оказался котенком - облезлым, пронзительно-желтоглазым, с белым пятном на тощем животике. Малыш был отчаянно голоден, но помяукать и потребовать еды не решился, и прошло минут двадцать, прежде чем мы с папой, огорошенные появлением нового члена семьи, догадались дать ему поесть. Котенок с невероятной скоростью уничтожал все подряд: молоко, сметану, гороховый суп, соленый огурец, которым его с большой растерянности угостила мама, отобранный у папы черствый бородинский хлеб - а на наши изумленные возгласы: "Но кошки же такого не едят!" делал спину дугой и готовился защищать пищу, совершенно искренне не понимая, о чем мы говорим.
 Где-то на кусочке суповой курицы в желудке у котенка кончилось место. Он свалился набок, широко раскинув лапы, туго набитый животик часто вздымался и опадал, а в голове недоуменно крутились мысли о том, что он не понимает, что это с ним и почему это он не может съесть больше ни кусочка.
 Вдоволь налюбовавшись на эту картину, мама надела пальто и снова пошла на рынок, не забыв, впрочем, внести в список покупок корм для своего нечаянного приобретения...
 За прошедшее с тех пор время наш котенок сильно изменился. Он стал здоровенным толстым зверюгой весьма разбойного нрава, большим любителем шипеть, царапаться и кусаться. От того замурзанного звереныша, которого когда-то принесла в дом мама, в нем осталось только одно: страх перед возможными конкурентами. Он люто ненавидит соседского кота - безобидное, добродушное и на редкость любопытное создание, которое однажды имело неосторожность попытаться по старой памяти зайти к нам в гости, после чего сбежало от нас со всех лап, побитое и покусанное. Он даже людей-гостей абсолютно не переваривает... не переваривает, но очень пытается, а когда мама пробует объяснить ему, что гости - штука несъедобная, норовит обидеться и не понять, что именно нам не нравится. А уж утащить у визитера шарф или шапку и припрятать где-нибудь на черный день наш питомец и вовсе почитает своим прямым долгом... Короче говоря, гости к нам теперь соглашаются прийти редко и только в том случае, если у них не остается иного выхода, а соседские животные боятся и на лестничную клетку нос высунуть.
 А несколько недель назад в нашем подъезде завелся котенок. Пушистый, пугливый, серый, с аккуратными белыми чулочками на лапках, шипучий, как минералка. Людей дичится, пытаешься подойти поближе - убегает и прячется, протискиваясь между прутьями железной решетки, которой в нашем доме отгорожена ведущая на чердак лестница. Котенок, как это водится, жутко худой и голодный, ест все и не хуже, чем наш обормот во времена далекого детства, и мамино жалостливое сердце, естественно, не смогло вынести такой душераздирающей картины. Очень скоро на лестничной клетке появились две пластмассовые коробочки из-под сметаны: одна - для сухого корма, другая - для молока. Мама и домой бы малыша взяла, да кот пообещал на семейном совете, что скорее удавится, чем пустит в дом еще одного нахлебника. А еще лучше - не удавится, а просто съест помянутого нахлебника вместе с хвостом и чулочками на лапках - дескать, так от этого бомжонка хоть какая-то польза будет. Все попытки объяснить, что так нельзя, кот, как обычно, напрочь проигнорировал, а когда он понял, что с пришельцем делятся его любимой "Катинкой", - обиделся на всех страшно (один раз дело даже дошло до лапоприкладства) и завел привычку целыми днями сидеть на пороге на манер сторожевой собаки, охраняя дом от вторжения чуждых элементов. Несколько раз пытался прорваться за дверь, чтобы охранять квартиру оттуда, но мама была начеку и кота к котенку не пускала.
 Однажды мы с ней сидели на кухне и пили чай. Мама, как всегда, сокрушалась по поводу своих учеников - лодыри, бездельники, математику не знают и знать не хотят - ты же у меня такой не была, правда, дочка? - да, мама, конечно... - и мало того, что лоботрясы лоботрясами, так они еще и уроды какие-то моральные! двойку одному ставишь - остальные радуются, ручка на уроке кончилась - нипочем свою не одолжат, мне приходится их просить, и лишь тогда соглашаются!.. Вот ужас-то, правда?
 Через полчаса мама выдохлась, взяла из стола пакет с сухим кормом и пошла на лестничную клетку, к котенку. Тут-то все и произошло. Когда она открывала дверь, наш зверюга, давно, видно, дожидавшийся удобного момента, ужом скользнул у нее между ног и выскочил за порог, пылая свирепой радостью и желанием проучить наглеца. В тот момент он был страшен: горящие, совершенно безумные желтые глаза, вздыбленная шерсть, выгнутая спина, распушенный хвост - только что не орет: "Ну где ты там?! Сейчас я тебе!!" Мать так и замерла на пороге - все произошло слишком быстро, вмешаться она уже не успевала - котенок отпрянул к коробочкам от корма, прижал уши, припал к полу, пискнул что-то тихонечко... и наш кот, только что горевший желанием его растерзать, вдруг остановился. Что происходило в его загадочной кошачьей душе - неизвестно, но где-то с минуту он смотрел на котенка, а потом развернулся и гордо, ни на кого не глядя, удалился обратно в квартиру, где с пристыженным видом забрался под диван и просидел там, размышляя о добре и зле, до самого утра.
 ...А мамины мальчишки так до сих пор и не умеют одалживать ручки без просьбы учительницы. Недавно мать призналась, что была бы счастлива, если бы они научились списывать.
 
 Москва, ноябрь 2001г. AD

В электричке (Франческа, рассказ)

2009-11-30T15:04:07Z

Aldarisvet: Новая страница: « ...Он вошел на второй остановке от Москвы - почему-то мне сразу показалось, что это не "о…»

...Он вошел на второй остановке от Москвы - почему-то мне сразу показалось, что это не "она", а именно "он". Почесался, шумно вздохнул, протопал через весь вагон и сел у противоположных дверей. Светлый, давно не мытый, нечесаный, дерганый, две дурацкие заколки около ушей - тонкие металлические полоски. Странный контраст с общей бездомностью. Выражая лишь скучное отвращение, обежал глазами прочих пассажиров, на мне задержал взгляд чуть дольше. Я уткнулась в книгу, и пес с новым вздохом положил голову на лапы, полуприкрыв глаза.
 На жесткую скамейку напротив плюхнулась маленькая нервная женщина в красном жакете. Ее жесткие седоватые волосы были стиснуты коричневой пластмассовой заколкой-бантом, безуспешно пытающимся притвориться бабочкой. Сумочки при ней не имелось. На меня она внимания не обратила, зато обернулась к пудельку, кивнула ему, как старому знакомому, и что-то сказала. Потом стыдливо покосилась на меня.
 - Жалко их, правда? - заметила я, переворачивая страницу. - Глаза-то у него какие мудрые...
 - У него? А по мне так она это, - с облегчением подхватила женщина. - А то не жалко! Привязываешься к ним, собакам, как к людям, иной раз и к человеку-то так не привяжешься, а кто-то - выгонять...
 Помолчали. Сидящее у окна наискосок косматое скуластое создание мужеска полу, в косухе и драных джинсах, усиленно притворялось спящим и старательно не реагировало на хищные косые взгляды хрупкой, почти эфемерной бабуси в беленьком нарядном платочке. Бабуся сидела в конце вагона, держала на коленях обвязанную марлей корзинку и явно не знала, чем занять себя на ближайшие несколько часов. Кроме нас четверых и пуделька, в вагоне никого не было.
 - У меня у самой собака... была, - сказала женщина. Электричка грохотала по рельсам с удвоенным служебным рвением, и мне пришлось чуть-чуть податься вперед, чтобы лучше слышать. За окном несся частокол лысых внизу, раскидистых к макушке сосен.
 - Мальчик? - спросила я. Женщина покачала головой, шевельнула выщипанными и вновь тщательно прорисованными бровями.
 - Девочка. Рэма, Рэмочка, болонка, аж из Сухуми ее когда-то везла. Расчешу, бывало, ее - а она к двери, смотрит жалобно так, лапкой коврик трогает... Ну, выпущу ее, куда ж деваться? - а она набегается, назад вернется грязна-а-а-я, снова ее мой и чеши... Так и украли.
 Снова помолчали. Электричка замедлила ход, подъезжая к станции, потом остановилась. На голой заасфальтированной платформе сиротливо торчала одинокая скамейка, впиваясь ножками в асфальт, проламывая его для чахлых, ломких, упорно цепляющихся за жизнь стрелок одуванчиков. На скамейке сидела рыжая сонная кошка. За огораживающими платформу перилами начинался лес.
 - А я вот кошек больше люблю, - сообщила я, отворачиваясь от окна. Пес привстал - видно, ожидал, что кто-то войдет и придется его пропускать - потом снова лег. Электричка дернулась, трогаясь.
 - Муж мой вот тоже кошку больше любил, - вздохнула женщина. - И чего говорят, что сиамы злые? - ничего они не злые...
 - Сами они... сиамы, - поддержала я. - Не знают, а туда же...
 - Вот-вот, - сказала моя собеседница, выкладывая из кармана жакета руку с платком. Лак на ногтях был темно-красный, облезший. - Только мебель драла, два кресла мне испортила. Уж муж ее ругал, хоть и любимица его она была... Погибла. С восьмого этажа сорвалась, а под окнами клумба была недавно политая, так она с мокрого-то отползла, до сухого асфальта, там уж и... Не хотела, видно, в грязи умирать.
 - Птицы? - спросила я. Женщина снова покачала головой, как через силу:
 - Не знаю. Может, и так.
 - Значит, птицы.
 - Муж вот меня винил, - сказала она после паузы. Поморгала густо накрашенными, лишенными ресниц веками и продолжила: - Меня. Я ж балкон деревом обила, лоджию из него сделала, вот карниз и стал узкий да скользкий. А она по нему в гости любила ходить к соседям нашим, они уж и знали ее, и привечали, и нам звонили - заберите, мол, кошку свою... Муж расстроился. Она ж его любимица была. Пусть, говорит, хоть два мебельных гарнитура разодрала. Так убивался, так убивался...
 Лес кончился. За окнами вагона началось поле - неровное, холмистое, зеленое, с далекими, как на ладони, почти игрушечными серенькими домиками. Небо нависло над ними второй ладонью - серой, косматой, меховой... Электричку потряхивало.
 - Очень убивался, - повторила женщина шепотом. - Давление - двести шестьдесят... А у нас в больнице районной - ни лекарств, ни искусственного сердца, ни искусственной почки, ничего. Только йод один. А мне не позвонили - не сразу меня нашли, я отлучилась куда-то... Так и смотрели, как он... Ни лекарств, ничего. А что они могли - без лекарств-то?..
 Я молчала. Женщина тоже. Маленькие распухшие руки лежали на коленях, на клетчатой строгой юбке.
 - Три операции на желчном пузыре, - снова заговорила она. - Я думала, я раньше... А он... Вот. Я думала - он меня... Никогда не предполагала... С завещанием теперь надо что-то делать - оно же на него, а он... На кого же мне его теперь писать?..
 Женщина улыбнулась жалко, поднесла к носу платок, сухо сморкнулась. Поглядела в окно - электричка подъезжала к новой станции. Встала, уверенно прошла через вагон - мимо создания в джинсах, наконец-то уснувшего по-настоящему, мимо бабуси, настолько засмотревшейся в окно, что забыла искать ссоры. Раздвинула двери, перешагнула через пуделька в тамбур, помедлила немного, потом обернулась и сказала ему через плечо - тихо, но так отчетливо, что было слышно и в другом конце вагона:
 - Ну что, пошли, что ли...
 
 Москва, май 2002г. AD

Взгляни в глаза розы (Франческа, рассказ)

2009-11-25T15:59:47Z

Aldarisvet: Новая страница: « Чёрное непрозрачное гладкое стекло, такое скользкое, что даже пушинка не может на нём…»

Чёрное непрозрачное гладкое стекло, такое скользкое, что даже пушинка не может на нём удержаться - скатывается к краям... Под стеклом - огненная пропасть, имя которой - Дом-Огня-Без-Крыши-И-Пола-Дом-Где-Плачут-Камни... В эту пропасть уходят по доброй воле, но дорога плавится у тебя за спиной, и назад по ней уже не вернуться, поэтому иногда эту пропасть ещё называют Вечный-Дом-Улыбки-Пожара...
 На чёрном стекле стоит конь - изящное благородное животное рыжеватой масти с аккуратно заплетённой в косички гривой и каменными копытами. Он стоит смирно, только изредка переступает с ноги на ногу да беспокойно прядает ушами. Жаркий шёпот ветра ложится на стекло, гоня перед собой пылинки - и конь, словно ожидая этого знака, встаёт на задние ноги и громко ржёт. А потом он начинает бить копытами, и там, где камень касается антрацитово-чёрного стекла, разбегаются ручейки трещинок, горячие и страшные, как смола, что течёт с гор Орхэмэ - но стекло отчего-то не лопается, и лишь синеватое дыхание Вечного-Дома-Улыбки-Пожара - иссушающее дыхание, испепеляющее дыхание, убивающее дыхание - касается каменных копыт коня, и на них выступают мелкие капельки воды - точно испарина на лбу человека, изнурённого долгой работой под жгучим крошащимся солнцем...
 Камень плачет.
 ... - Вставай, лежебока! - ласково пропел Дом. Мальчик, чьё дневное имя было Сиборки - в честь бабочки, прозванной Ночью - крылья этой бабочки кажутся седыми, когда солнце только-только встаёт, ярко-голубыми - нежным и погожим осенним днём, и блекло-зелёными - вечером, под одевающим небо яростным закатом - наполовину открыл левый глаз.
 - Вставай же! Хватит притворяться - мои стены видят, что ты уже не спишь! - голос Дома был бархатным и медово-сладким.
 - Ну ещё минуточкууу... - жалобно протянул мальчик и перевернулся на живот, уткнувшись лицом в край чёрного шерстяного одеяла.
 - Ну ладно, - уступил Дом и тут же добавил строго: - Но только минуточку!
 Наконец Сиборки встал, потянулся быстро и коротко, как только что проснувшийся молодой зверёк, пытающийся стряхнуть с губ дрёму, натянул через голову нижнюю рубаху и подошёл к окну. Распахнув настежь изукрашенные узорами ставни, впустил в комнату тусклый утренний свет, тонущий в затянутом холодными скользкими тучами небе, почесал под правой лопаткой и задумчиво сообщил Дому:
 - А я видел во сне рыжего коня с каменными копытами. Он пытался разбить чёрное стекло.
 - Ну и как, разбил? - тут же поинтересовался Дом.
 - Нет, не успел, - ответил мальчик с сожалением. - Я проснулся... Интересно, к чему бы это могло быть? Как ты считаешь? А, Дом?
 - А ты что же, не помнишь? - Дом задумчиво качнул ставнем.
 - Ну, когда спал, я, конечно, помнил, - мальчик непроизвольно дёрнул плечом, - а когда проснулся - забыл... Так о чём же всё-таки был мой сон?
 - О Доме-Огня-Без-Крыши-И-Пола-Доме-Где-Плачут-Камни, я полагаю, - дипломатично ответил Дом.
 - Ты старый. И глупый. И вообще зря я у тебя что-то спрашивал, - беззлобно сообщил мальчик, запустив в стену шерстяным одеялом, подобранным с матраца. Стена достойно встретила этот удар - и, извернувшись, направила одеяло навстречу Сиборки, который оказался опутан им, точно мышиный смех - волосами Девушки-с-утренним-лицом.
 - Так нечестно, - сдавленно (одеяло залепило ему рот) запротестовал он.
 - Честно, - ответствовал неумолимый Дом. - Застилай лучше постель и иди вниз - тебя мать ждёт...
 Мать - это было серьёзно. И разом присмиревший Сиборки покорно выпутался из складок колючей материи, аккуратно застелил одеялом лежащий прямо на полу соломенный тюфяк и открыл маленькую дверцу (только он один и мог в неё протиснуться) в середине толстой деревянной колонны, насквозь прошивающей небольшую прямоугольную комнатку с сужающимися кверху стенами. Внутри колонны оказалась узкая винтовая лестница - и Сиборки резво заспешил по ней вниз, миновав по дороге ещё две точно такие же дверцы, как та, которую он только что за собой закрыл.
 А потом лестница закончилась, и Сиборки оказался перед третьей дверью, большей по размеру, чем остальные, изогнутой по форме колонны. Хорошо смазанные петли еле слышно вздохнули, и мальчик ступил на середину большой и светлой комнаты - пятнадцать шагов в длину, десять в ширину - с высоким потолком - не достать рукой, и даже если подпрыгнуть - он всё равно будет далеко, деревянный потолок тёплого золотистого цвета с непременными коричневыми сучками-зрачками... Если приглядеться, на потолке было можно заметить меч, навеки застывший перед человеческой рукой, змею, кусающую за хвост испуганно топорщащего усы зайца, и роскошную бабочку-ночь, широко раскинувшую над комнатой огромные крылья... Мальчик поднял к потолку глаза, пересчитал Символы - сегодня их насчиталось ровно три, как и должно было быть, что казалось довольно странным: обычно один, а то и все два Символа прятались куда-то в щель между досками - шёпотом пересчитал их: один, два, три, загибая при этом пальцы, и лишь после этого двинулся навстречу матери - высокой женщине в белом платье и кожаных сандалиях, чьи движения были по-юношески резки и неровны, а каштановые кудрявые волосы длиной до талии - перехвачены шитым золотом пояском от платья. Спрыгнув со стола, где она только что сидела, без слов мурлыча какую-то песенку и покачивая ногой в сандалии с распускающейся завязкой, отчего она медленно, но верно сползала со ступни, женщина направилась к мальчику. Её движения были угловаты и смазаны, из-под белёсых, лишь благодаря густоте своей заметных ресниц, холодно поблёскивали два прозрачных изумруда - точно капли росы в ладонях листа.
 - Утро согреет Дом, Сиборки, - полным грудным голосом, удивительным тем, что исходил он из уст худенькой и хрупкой женщины, заговорила она, протягивая сыну руку. Тот протянул ей навстречу свою... казалось, их руки готовы встретиться - но за удар сердца до соприкосновения они отдёрнулись друг от друга и застыли, напряжённые, как готовые к броску змеи.
 - Ночь уходит в туман, Исаталиянутальх, - тихо ответил мальчик.
 - Умойся и будешь есть, - будничным тоном сказала Тальх, возвращаясь к столу.
 Сиборки, недовольно шаркая ногами, добрёл до того угла комнаты, где в проделанную в каменной стене дырку выходил на улицу наклонный глиняный желоб, по дороге распуская завязки рубахи и стягивая её через голову. Он сделал это вовремя: чёрный, чуть рыхловатый на вид кувшин поднялся в воздух, сверкнув насмешливо-мокрой улыбкой на непроницаемо-матовом боку, и опрокинул своё колко-холодное содержимое на склонённую над желобом шею мальчика. Невольно клацнув зубами, Сиборки вскинул руки к лицу, энергично втирая в кожу пытающуюся не то стечь в рот, не то затянуть ресницы в ледяные перчатки, влагу. Потом - затряс головой с коротко обстриженными волосами - точно промокшая кошка с нежным коричневатым подшёрстком - и пошёл к столу, медленно и будто замороженно натягивая на промокший торс рубаху, немедленно начинающую проникаться влажными пятнами и липнуть к телу.
 От стоявшего на краю скучно-однотонного стола глиняного горшочка пахло вкусно и сладко. Сиборки поднял крышку.
 - Овсянка, - разочарованно протянул он, недовольно сморщив нос.
 - С мёдом и финиками, - уточнила Тальх, лёгким и быстрым прыжком перекинув через столешницу гибкое стройное тело и склоняясь над плечом Сиборки. - Ешь скорее - не то остынет.
 Узкая деревянная ложка просяще-повелительно ткнулась в руку мальчика. Тот нахмурился, раздражённо ткнул ложкой в серое месиво с коричневыми вкраплениями.
 - Гадость, - не оборачиваясь, сказал он.
 - Гадость, - согласилась мать и стала смотреть, как он впихивает в себя ложку за ложкой. - Скоро придёт Ати, и я уйду, - задумчиво, словно немного грустно сообщила она, склонив голову к левому плечу - будто лукавый полевой цветок, немного свысока взирающий на проходящего мимо путника.
 А потом по винтовой лестнице запрыгали, точно скатывающийся по ступенькам мячик, торопливые шаги, и из распахнувшейся двери вывалилась Ати, розовощёкая девчушка в штанах до щиколоток и зелёной безрукавке, с прямыми волосами, заплетёнными в три короткие тугие косички - и мать тотчас же ушла в тень от посудного шкафа, становясь маленькой и незаметной.
 - Что ты ешь? - с любопытством пропела Ати, заглядывая брату в рот. Её глаза были сделаны из весенней бирюзы, вывалянной в золотистом мехе одуванчиковой летней пыльцы.
 - Не твоё дело, - грубовато ответил Сиборки, плечом отжимая Ати от стола. - Брысь, мелюзга, - добавил он чуточку покровительственным тоном. - Он был всё ещё немного зол на неё за ночное обещание пожаловаться на него отцу, хотя сама девочка, разумеется, обещания этого пока не помнила.
 Ати отскочила от стола. В её правой руке появился воображаемый кинжал, и она ткнула им себя в левую руку. Ладонь тут же наполнилась тепловатой и солоноватой на вкус воображаемой кровью, а глаза девочки - непритворными блестящими слезами, задрожавшими на голубой бирюзе, начиная мало-помалу скатываться по щекам - точно дождь по отвесно стоящему дымчатому непрозрачному стеклу - к покрасневшим капризно надутым губам, где их машинально слизывали кончиком розового язычка.
 - А вот я папе скажу, что к тебе мама ходит, - насупившись, пробурчала Ати. - Ты думал - я не видела, а я всё видела!
 Сиборки сделал резкое движение, словно хотел броситься за маленькой ябедой, но та, будто только этого и ждала, нырнула в полую колонну, потом обернулась и похлопала себя по носу раскрытой левой ладонью, пятная лицо воображаемой кровью. Мальчик зашипел, как разъярённая змея, не снеся такого оскорбления - но Ати уже была далеко, и гулкий разговор её одетых кожей сандалий пяток со ступеньками лестницы уже стихал где-то вдали...
 Сиборки повертел головой, пытаясь отыскать мать взглядом. Но той уже не было: очевидно, она ушла, пока он ссорился с Ати. Бросив ложку в опустевший горшок, мальчик сгорбленно побрёл к лестнице, изображая походку увиденного им вчера старика. Прежде, чем уйти в колонну, он вскинул голову вверх, заново пересчитав Символы. Теперь их оказалось всего два: парившая на потолке бабочка сложила крылья и куда-то уползла.
 "Ничего, есть захочет - вернётся", - чуточку раздражённо подумал Сиборки...
 
 Небо встретило его нежными шелковистыми переливами. Капелька жемчужно-серого, в дым растёртая тупым концом палочки для рисования, и белая основа листа, тонко и нежно просвечивающая сквозь слой краски, и ещё одна капля серого, меньше и шелковистей, чем первая - наклонить листок, и капля заскользит по нему, растекаясь туманной, как ночь, дорожкой с неровными краями... Переход на тон светлее, потом ещё и ещё - и вот уже небесный лист бумаги кажется белым и шершавым, словно припорошенным прилипшими к нему снежинками... Только маленькая колючая точка, равномерно меняющая очертания клякса, пронзает небо насквозь летящей стрелой с бумажными крыльями - где-то там, в невообразимой вышине...
 Сиборки вздохнул полной грудью, приняв в себя столько душистого, шелковистого и влажно скользящего по нёбу воздуха, сколько могли вместить его лёгкие, расправил рукава подбитой чёрным мехом куртки, присел и, оттолкнувшись ногами от плоской крыши, взлетел. Внизу играли неподвижные дети, копошась на крышах домов, точно муравьи на макушках муравейника... Дома казались квадратными, плоскими и одинаковыми, как фишки для игры в табассу, разложенные на доске, и глубокие - до самой земли - щели между домами манили взор непролазной грязью. А над головой кувыркалось и металось, как привязанный на ниточку шарик, большое красное солнце со стрекозиными крыльями, и за ним, стремительно распластавшись в броске по небу, неслась невидимая лошадь, быстро и глухо цокая копытами. Звёзды тихо вскрикивали, закрывая лицо руками от жгучих, как плётка, ударов конского хвоста, и тихо переговаривались облака, подсказывая беспорядочно мечущемуся солнцу, в какую сторону скачет его невидимый враг.
 Мальчик соскользнул в покинутое тело, как в привычную одежду, и неспешно пошёл с одной крыши на другую по соединяющим их деревянным мостикам, равнодушно проходя мимо играющих сверстников - раскрашенных каменных кукол с глазами из кусочков прозрачного янтаря. Один из них случайно выронил глаза - и, не заметив этого, продолжил борьбу с рослым светловолосым парнишкой старше себя года на три, одетым в серую шерсть - уже без глаз... Проходя мимо, Сиборки нарочно наступил на них ногой - услышал, как хрупнул под деревянным башмаком весёлый рыжий янтарь - и ушёл, не слыша острого вскрика за спиной: "Что ты де..." - "А-а-а-а!.."
 На этот раз Серебряная Флейта встретила его, когда он ещё не успел дойти до Пустых Домов, потерявших мужчин, которые были их половинами, ветшающих и разваливающихся под тяжестью собственного веса от этой потери... Она стояла во весь рост посреди связывающего два дома мостика, и Сиборки, тихо пискнув от радости, полез по её гладкому и скользкому телу, обхватив его руками и ногами - точно шальной мальчишка, пытающий вскарабкаться по стволу дерева. Чёрная дырочка, наполненная темнотой, как карман звезды, с голодным всхлипом приняла в себя Сиборки, а потом стенки флейты шевельнулись и сжались, как пищевод Твари-с-чёрными-зубами, и мальчик заскользил по ним... вниз, вниз, вниз, и дырочки с вырезанными из неба серыми клочками мелькали перед его глазами - то сверху вниз, то снизу вверх, то наискосок - неловко, как-то боком... А потом уши Сиборки забились ватным туманом, а ставшие прозрачными вытканные ноги по колено ушли в землю - и, оглядевшись по сторонам, мальчик понял, что стоит в мышиной норе - узком гладком туннеле, чьи стенки оплетали живые, но глухие от рождения корни трав, а пол был вымощен продолговатыми и твёрдыми, как голубиные яйца, рисовыми зёрнами. С потолка тоже свисали корни, их концы уходили в землю, раздвигая рис - но это были совершенно другие корни, неживые, толстые и хрупкие, и по одному из них спускалась Идмина - невысокая женщина в однотонном платье, с мышиной мордочкой вместо лица. Её пальцы были нежны и серы, как дождь в мутном небе, а по серебристым, загнутым наружу волосам до плеч бежал венок из нежно-зелёных, терпких и клейких берёзовых листьев. Талию женщины охватывал пояс того же материала, что и венок, а стеклянные глаза были наполнены жидким серебристым металлом, и когда Идмина склоняла голову - металл медленно перетекал вниз, оставляя верхнюю часть радужки белесой и бесцветной. В мелких и острых зубах Идмины, задевая бархатными чёрными лепестками за короткие мышиные усики женщины, покачивалась роза.
 - Сегодня мне снился Вечный-Дом-Улыбки-Пожара, - задумчиво сказал мальчик. - А Дом отказался со мной на эту тему разговаривать. Наверное, это оттого, что он моего отца, а не мой.
 - Нет, - отвечала Идмина, рассеянно скользнув рукой по светлым пушистым волосам мальчика и перебрасывая розу из зубов в руку. - Просто он ничего не знает о твоем сне - ничего, кроме того, что сказал ему ты сам, он ведь только Дом, а сколько может знать один Дом о другом? Не больше, чем один человек о другом - то есть ничего. В Вечный-Дом-Улыбки-Пожара могут спуститься только люди, когда душа позовёт их вниз - за болью, страхом, ненавистью, гневом и силой...
 - Д-да? - скептически протянул Сиборки. - Ну ладно... А что мы сегодня будем делать, Идмина?
 - Почему ты спрашиваешь? Тебе что, не терпится покинуть Дом Серебряной Флейты? - холодно спросила женщина, не отрывая взгляда от наполненных мягкой бронзой глаз мальчика.
 - Нет, - губы Сиборки мягко шевельнулись, выпуская наружу это слово.
 - Хорошо, - непонятно с чем согласилась Идмина и сунула в руку мальчика чёрный цветок.
 - Это ещё зачем? - тупо спросил Сиборки.
 - Ты смотрел мне в глаза?
 - Ну?
 - Не "ну", а смотрел или нет?
 - Ну, смотрел...
 - А я этого взгляда не почувствовала! Ты смотришь, Сиборки, но не видишь... Острая бронза твоих глаз касается лишь кожи - не души... Значит, я плохо учу тебя, Сиборки. Я вернусь, когда ты сумеешь взглянуть в глаза этой розе. Взглянуть - и увидеть.
 Венок Идмины, выпускающий всё новые стебли, покрытые берёзовыми листьями, потянул вдоль тела женщины новый и быстрый побег. Несколько ударов сердца - и вместо Идмины перед Сиборки была безглазая статуя, покрытая молодой шелестящей зеленью. Потом где-то далеко по рисовым зёрнам загуляли тяжёлые шаги - это шла к Сиборки палка слепца, Холодный Посох - и нежная зелень тут же стала болезненно и неприятно яркой, ядовитой даже на вид, с мясистой и скользко-гладкой на ощупь поверхностью... Посох подходил всё ближе, и зелень сменилась коричневатым и сухим дыханием тления, и листья начали сереть, становясь хрупкими и ломкими - сначала горели и бахромились зубчатые края, потом увядание, словно болезнь, шло всё дальше и дальше, и бесцветные ошмётки плоти - сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее рассыпаясь в пепел под тяжестью собственного веса - соскальзывали с перевитого золотой нитью скелета-остова листа. А потом стало пеплом всё, и вокруг Идмины выросла груда пыли с проблесками золотых искр - но женщины уже не было, её место занял гладкий и жирный розовый червяк со скользкими металлическими глазами. Червяк уползал - и Сиборки, чей глаз давно привык к гибким движениям змей, проводил его долгим взглядом. А потом он зажал в зубах розу - и ухватившись за кончик неживого корня, начал карабкаться вверх - туда, где металось по небу воспаленное немигающее солнце, где туман говорил человеческим голосом и ни у кого не было глаз из липкого золота. Земля послушно расступилась перед ним, и Сиборки, ложась животом на плоскую крышу своего дома, не смог удержаться от того, чтобы в последний раз заглянуть вниз. Живые корни, оплетающие стены туннеля, тревожно шевелили унизанными золотыми перстнями пальцами, пол загадочно мерцал чёрной, отполированной до блеска плиткой, в которой жили синие, как вечернее мглистое небо, ветви деревьев, и косолапые полосатые колонны, тяжёлыми халцедоновыми гроздями свешивающиеся с потолка, были увиты роскошными чёрными розами, чьи сердцевинки напоминали мохнатых шмелей, заточённых в ночное небо, и посреди каждого цветка моргал и смотрел на Сиборки перевитый изогнутыми ресницами хрустальный глаз...
 
 ...Остаток дня мальчик провёл у себя в комнате, ревниво оберегая розу Идмины от посторонних глаз. Незадолго до ужина в дверцу в колонне просунулась взъерошенная голова Ати - но Сиборки был начеку и вовремя успел спрятать розу в нарочно для таких случаев распоротое до кости плечо. Он грозно рявкнул на голову, пообещав, что если она, голова, и впредь будет так себя вести, то он, Сиборки, не только на ней не женится, но и на порог своего Дома нипочём не пустит, и Ати исчезла, повторив на прощание угрозу наябедничать на Сиборки отцу, как только вновь вернётся к имени Ати. Мальчик состроил в ответ презрительную гримасу, всем своим видом показывая, как ему безразлично мнение Мечерукого (брата с сестрой разделяла деревянная дверь, но Сиборки уже знал, что дерево - одной плоти с весенней бирюзой и не может быть для неё преградой). Когда дыхание Ати ушло вслед за её шагами, Сиборки достал из плеча розу и, забравшись с ногами на подоконник, начал изучать цветок. Тонкие и лёгкие лепестки, подобные мягкостью своей лучшему бархату, напряжённо и плотно смыкали ряды у сердцевины, надёжно скрывая её от посторонних глаз - но по мере того, как лепестки от неё удалялись, они расслаблялись всё больше и больше, под конец даже позволив себе немного откинуться назад, осторожно выгнув наружу покрытую мельчайшими чёрными ворсинками внутреннюю поверхность - точно канатоходец, балансирующий над пропастью на своей верёвке, не сумевший отказать себе в удовольствии взглянуть на россыпь людских голов сверху вниз и вверх ногами... Сиборки перевернул розу - снизу её донышко было заключено в высохший зеленоватый бокал чашелистиков. Надломанный кончик одного из них был изящно отогнут в сторону - точно большой палец руки. Мальчик пока ещё не собирался искать у розы глаза и заглядывать в них - просто рассматривал цветок, изучал, свыкаясь с его внешним видом, прикидывал, с какой стороны подойти к выполнению задания Идмины. Это занятие настолько заполнило собой его мысли, что покинуло их только после повторного окрика необычайно молчаливого в этот день Дома:
 - Тиальги! Ты меня слышишь?
 Мальчик вскинул голову, задумчиво провёл пальцем по отзывающимся скользящей теплотой лепесткам - и осторожно переложил руку к себе на колено, ощутив подушечками пальцев шершавое полотно штанов, мелкими занозами цепляющее за нежные папиллярные линии. Мечущееся солнце наконец-то догадалось скрыться за горизонтом, и въевшийся в уши Тиальги звук шагов Коня Беды наконец-то отпустил его душу. Небо было густым и чёрным - с ещё более густыми и ещё более чёрными вкраплениями, похожими на зёрнышки малины в толще застаревшего и засахарившегося киселя.
 - Да, Дом, - ответил мальчик, легко и быстро входя в кожу своего вечернего имени.
 - Ты молчал. Я уже начал беспокоиться, - заметил Дом сварливо. И добавил: - Там, внизу, Тину разговаривает с твоим отцом.
 - Да? Сейчас спущусь, - мрачно пообещал Тиальги - и, спрыгнув с подоконника, вертлявым ужом скользнул в дверь, прогрохотал по ступенькам босыми пятками - и ввалился в нижнюю залу как раз вовремя. То есть - не вовремя. Ябеда-Тину уже успела уйти, а Рахин - грузный бородатый мужчина с сероватым нездоровым лицом и потрёпанной рыжеватой шевелюрой, не снимающий даже дома огненно-алого плаща - единственного одеяния, способного спрятать от любых в мире глаз его руку-меч, стоял за столом, и его левая - нормальная - рука прикрывала складками материи правую.
 - Ты виделся с Заринх прошлой ночью? - спросил он. Тон его голоса не предвещал ничего хорошего.
 - Да, отец, - ответил мальчик, потупив глаза. Внутри он просто кипел. Ну, Тину, ну, доносчица, чтоб тебя забрали Живущие Рядом! Попадись мне только - тогда тебе точно несдобровать!
 Отец молчал. Тиальги поднял глаза от серокаменного пола - и оказалось, что тот не столько зол, сколько обеспокоен.
 Как же она смогла войти, мысли Рахина складывались в слова под беспорядочно скользящими по рукавам рубахи пальцами его сына, я поднимал к небу этот Дом так, чтобы сюда не было ходу никакой нечисти...
 Мальчик отпустил рукав и спросил - робко, словно немного заискивая:
 - Отец... А где моя мама?
 - Моя сестра живёт в Доме моего отца, - отрезал Рахин. Складки плаща разошлись, и меч, который был правой рукой воина, вошёл в край стола - точно нож, вонзающийся в мягкое масло.
 - Почему я не могу её навестить? - голос Тиальги стал ещё более жалобным, почти умоляющим.
 - Ты ещё слишком мал. Когда ты поднимешь к небу свой собственный Дом - ты поймёшь, - мягко, как-то слишком мягко ответил отец. Его голос словно ступал на бесшумных звериных лапах, словно скользил по камням чуткой змеёй цвета холодной осенней стали.
 Мне надо быть осторожным, прочитали пальцы Тиальги в шерсти рубашки, очень осторожным...
 - Я больше не буду задавать вопросов, - покаянно склонил голову мальчик. Он намеренно не добавил "отец", но Рахин, занятый своими мыслями, не обратил на это внимания.
 - Можешь идти, - махнул рукой он. И добавил, старательно пряча от сына гладкие непрозрачные нефритовые глаза: - Сегодня ты ляжешь спать без ужина.
 Тиальги снова склонил голову, покорно принимая наказание. И направился прочь, задержавшись только на мгновение - чтобы посмотреть, не вернулась ли на потолок бабочка.
 Тонкая, как лезвие кинжала, змея медленно покачивала смертоносными кольцами - должно быть, удивлялась тому, что впервые за долгие века жертва умудрилась от неё ускользнуть... Высоко подняв голову, мальчик шагнул на первую ступеньку, не позаботившись закрыть за собой дверь.
 Ему не нужно было спрашивать у Дома, где сейчас может быть Тину. Он и так знал. Размеренно шагая через две ступеньки, Тиальги добрался до своей комнаты, неторопливо и обстоятельно открыл дверь, произнёс, не глядя в ту сторону, где, сбившись в комок, пыталась вжаться в стену девочка:
 - Я хочу напомнить тебе об одном обстоятельстве, которое, возможно, ускользнуло от твоего внимания, дорогая моя сестрёнка. Ты будешь жить в этом Доме всю жизнь, потому что ты женщина, а это Дом твоего отца. А я могу уйти отсюда, когда захочу - потому что я мужчина и могу поднять к небу свой собственный Дом. Но пока я живу здесь, тебе лучше не ссориться со мной, сестрёнка, потому что я не только мужчина, но и приёмное дитя Серебряной Флейты. Бабочке, сидящей на ледяной ладони, не время говорить о свободе - не время и не место, Тину, ведь ладонь может захлопнуться, навеки впечатав в себя её изображение... Ты поняла меня, сестрёнка? А теперь можешь идти, - добавил мальчик чуть более дружелюбным тоном, когда девочка лёгким дрожанием припухших от слёз век дала ему понять, что всё слышала и запомнила сказанное. Тиальги посторонился, пропуская её к двери - Тину шла медленно, видно, отсидела ноги - и протянул ей раскрытую ладонь с высящейся на ней горкой золотистой пыли:
 - Держи. Я возвращаю тебе пыльцу твоих глаз. На сей раз - возвращаю. Но помни, что в моих силах забрать её вновь.
 Тину всхлипнула без слёз, одним коротким дыханием сдувая пыльцу с ладони, и в этот бесконечный короткий миг - голова девочки склоняется к его руке, точно тюльпан, пригнутый земным ветром, потом шея-стебелёк медленно распрямляется - мальчик увидел сестру. Он увидел юную девушку с улыбкой лукавой и нежной, и в маленьких ямочках её щёк жила тень, а в бирюзовых глазах с намёком на золотую пыльцу под непрозрачной голубой тканью - смех... Она стояла к нему вполоборота, поднеся руку к щеке, и прямые гладкие волосы того тёплого оттенка, каким славится распиленная под вечерним солнцем сердцевина дерева асоньоли, сливались в надвигающихся сумерках с цветом её однотонного лёгкого платья. Рядом с девушкой стоял мужчина, его светлые волосы были покрыты сетью мельчайших брызг - то плескался и фыркал, как водяная кошка, водопад, а потом мужчина что-то сказал - девушка засмеялась в ответ, и на её подбородке были капли воды, и на прозрачных губах - тоже...
 А ещё Сиборки увидел, что ничего этого не будет. Ничего - ни осеннего догорающего дня, ни плачущих и говорящих словами реки камней, ни замершей у лица руки... Не будет ничего, потому что между Тину и той полянкой у водопада - пропасть. Огненная пропасть, куда уносит ступивших на неё по доброй воле дорога ненависти - дорога, становящаяся пеплом у тебя за спиной, дорога, откуда нет возврата; и имя этой пропасти было Дом-Огня-Без-Крыши-И-Пола-Дом-Где-Плачут-Камни, а ещё - Вечный-Дом-Улыбки-Пожара... Бездна кипела и бурлила, и огонь поднимался всё выше и выше - и на гладком непрозрачном чёрном стекле, становящемся дымом перед лицом Предназначенного Дому, появились копыта Коня Беды. Пока - только каменные копыта. Ничего больше.
 ...Осторожно притворённая Тину дверь еле слышно коснулась косяка, и Тиальги перевёл взгляд на чёрную розу. Теперь он ясно видел за нежными шелковистыми лепестками землистое узкое личико девушки с остреньким подбородком, неодобрительно поджатыми губами и хитро прищуренными гелиотроповыми глазками. В уши девушки были вдеты странные золотые серьги в виде мечей с искусно нанизанными на них маленькими ладошками - и Сиборки брезгливо отвернулся: он понял, что несмотря на человеческие глаза, перед ним стояла одна из Живущих Рядом. Но уже через удар сердца он овладел собой, осознав, что должен сделать, и, подавив отвращение, осушил чёрную розу до дна, залпом, точно стакан с невкусным лекарством... Гелиотроповые глаза девушки погасли, и Холодный Посох медленно коснулся её плеча - и стены комнаты Сиборки привычно расступились, давая дорогу уже знакомому туннелю; откуда-то потянуло сырой затхлостью, которую догнал запах немного застоявшегося, но уже начавшего двигаться прохладного воздуха, и Идмина - выкрашенная в чёрный цвет Серебряная Флейта - тихо напевала одну из любимых мелодий Тиальги.
 Ты молодец, говорила мелодия, ты справился... Запомни хорошенько, как нужно смотреть - и завтра утром взгляни в глаза матери... Ты запомнишь это, дитя моё?
 - Запомню, - пообещал мальчик, зевнув сладко и широко. Не успев договорить, он почувствовал, как на него нахлынула сонная и одуряющая усталость. Странно, но в ней не было ни отзвука голода, хотя он не ел целый день. Быстро скинув одежду, Тиальги нырнул под одеяло и через мгновение уже сладко спал.
 ...Мечерукий стоял за столом и с мечтательным выражением лица запихивал в рот горький невкусно пахнущий хлеб - кусок за куском. Запихивал - и никак не мог насытиться...
 
 ...Сиборки проснулся поздно, понежился немного под одеялом, перекатывая, точно бронзовый шарик, на языке ощущение: что-то неправильное, чужеродное внедрилось в это утро и слилось с ним - что-то настолько "не такое", что Сиборки не мог определить причин этого странного ощущения. Потом он понял, в чём дело: Дом молчал, молчал так, словно Сиборки уже не было в живых - или так, словно Анатес запретил ему с ним разговаривать. Откинув одеяло, Сиборки поднялся на ноги, быстрым взглядом окинув комнату. Невысокий обшитый деревом потолок и сдвигающиеся над головой стены словно хранили в себе отзвуки прошедшей ночи... Тину, взгляд, Серебряная Флейта - маленькие и далёкие, но похожие сами на себя в мельчайших деталях - всё ещё были здесь... Ветер подбирал с подоконника мёртвый чёрный лепесток за мёртвым чёрным лепестком - одну каплю опавшей крови за другой - и, подхватив, уносил куда-то вбок, вертя и переворачивая - Сиборки так и оставил накануне окно незапертым... Печальная птица с сизоватым отливом трепещущих крыльев появилась из ниоткуда, на удар сердца зависла перед оконной рамой - и исчезла, оставив за собой след из пронзительного, совсем не птичьего крика. Пахло бедой, и в тусклом бесцветном небе неразборчиво светились глаза Коня, наполненные липким золотом.
 Мальчик достал из деревянного крашеного сундука чёрные шерстяные штаны, натянул поверх тонкой нижней рубахи - полотняной, с затягивающимся воротом - вчерашнюю верхнюю рубаху, сшитую руками Тальх из Первой шерсти. Потом извлёк из всё того же сундука большой подсоленный сухарь, завёрнутый в чистую тряпицу, задумчиво сгрыз его - и направился в нижнюю комнату, ведя рукой по шершавым деревянным перилам, шагая через ступеньку. Ати уже успела выполнить свою вчерашнюю угрозу - и Мечерукий с утренним именем Анатес стоял у стола. Из-под алого плаща тускло выглядывала полоска смертоносного металла.
 - Ты виделся с Тальх вчера утром? - спросил он. Тон его голоса не предвещал ничего хорошего.
 - Да, отец, - ответил мальчик, потупив глаза. Внутри он просто кипел. Ну, Ати, ну, доносчица, чтоб тебя забрали Живущие Рядом! Попадись мне только - тогда тебе точно несдобровать!
 ...Тонким бесцветным призраком из-под глиняного желоба вынырнула мать и легонько покачала указательным пальцем. Уставившись на неё, Сиборки не заметил, как начал рушиться его мир. Анатес не скрывал больше под плащом меча, который был его правой рукой - он перерезал им себе горло, и его голова, отвалившись, покатилась к ногам сына, и плащ его стал ещё более алым от яркой, напоенной соком рубинов крови из разрубленных жил, и короткие рыжеватые волосы Мечерукого начали расти, извиваясь, как червяки - а когда они выросли, то схватили подошедшего слишком близко к отрубленной голове чёрного паучка на длинных голенастых ногах, задушили и съели. Оставшееся без головы тело меж тем начало размахивать мечом, методично и аккуратно, в такт движениям пальца Тальх, отрубая мелкие и ровные ломтики от стоящего посреди комнаты стола. Тальх улыбалась сыну лукаво и загадочно - и Сиборки, вспомнив совет Идмины, взглянул на неё...
 Жалобно пискнув, из полой колонны выкатилась Ати - и голова Анатеса, помогая себе волосами, медленно поползла ей под ноги. Не успев доползти, голова рассыпалась в пепел - сначала съевшие паука волосы, потом нос и губы, потом всё остальное - и вот только две зелёных капли нефрита лежат в кучке серой древесной трухи - а пальцы Сиборки беспорядочно бродят по рукавам рубахи:
 Как же она смогла войти... я поднимал к небу этот До...
 А потом всё исчезло - и Ати, и отец, и мать, и раскрошенный стол - и взгляд Сиборки выхватил из клубящегося тумана две фигуры в плащах с откинутыми капюшонами, и лица пришельцев были темны и безжизненны, как голая скала, волосы черны, как кровь аномгаро, а глаза... их глаза... мальчик никогда не видел ничего подобного - что-то белое, гладкое, стеклянистое, с воспалённо-красными прожилками - вместо ровного и красивого, застывшего в невозмутимом великолепии, играющего яркими гранями камня... и что-то чёрное, чёрное, подёрнутое каплями влаги, вбирающее в себя солнечный свет и выпускающее наружу только туман и тлен, туман и тлен - посреди каждого глаза... Сиборки никогда не видел их раньше воочию, но сразу понял, что это такое - те, кто живут рядом с людьми и притворяются ими, на самом деле людьми не являясь - мерзкие, отвратительные порождения женщин, живущих в одном Доме с собственными мужьями, и Тварей-с-чёрными-зубами - ужас и ненависть всего мира, Живущие Рядом...
 - Ты должен пойти с нами, мальчик. Тебя уже ждут, - сказал Живущий, притворяясь человеком, но слова доносились со стороны того из двоих, который не шевелил губами - и Сиборки не поверил. Сделав рукой жест отрицания, он медленно попятился - потом, отбросив в сторону всякую осторожность, развернулся и побежал - в колонну, вверх по лестнице, в свою комнату - там он будет в безопасности, Живущим Рядом нет воздуха в том месте, где находилась Серебряная Флейта - но лестница всё никак не кончалась, ступени кричали и застывали ледяной коркой, а перила, стоило лишь к ним прикоснуться, взрывались огромными грибами с ухмыляющимися пастями вместо шляпок - а потом в толще ступенек замерцали холодные искры, и, приглядевшись, мальчик увидел: там были его отец, мать и сестра, они улыбались одинаковыми губами и одинаково покачивали пальцами - туда-сюда, туда-сюда - и ступеньки трескались и хрипели в такт этим неторопливым движениям - туда-сюда, туда-сюда... Несколько раз Сиборки оступался и падал, его колени и руки были все в порезах - но стиснув зубы и шипя от боли, он поднимался на ноги и снова начинал идти вверх по лестнице, к Серебряной Флейте, к теплу и уюту - там его комната, там он будет в безопасности, там его ко...
 - Тебя ждут, - повторил Живущий Рядом, и оказалось, что Сиборки никуда не уходил, и тёплая капля крови шмякнулась на серый пол перед ним - он вскинул голову вверх и увидел Бессильную Силу - ладонь не смогла остановить нацеленный в неё меч, и липкая красная кровь капала с потолка - пронзённая мечом ладонь истекала ею, захлёбываясь беззвучным криком, и Сиборки закричал тоже - но не услышал себя, потому что пришла тишина - а когда она ушла, он оказался сидящим на чёрном камне, прикованный к нему цепями, и ядовито-зелёные виноградные лозы смыкались у него над головой, источая нежный аромат свежепролитой крови, и живые цепи медленно ползли по его телу - холодные и жадные, они тёрлись и тёрлись о кожу, заставляя её отзываться частым бешеным пульсом, и мечи прорастали сквозь виноградные лозы - и на эти мечи были нанизаны отрубленные ладони - левые, только левые - ладони мужчин и женщин, широкие и узкие, маленькие и большие, с пальцами тонкими и нежными, заканчивающимися красивыми овальными ногтями - или короткими и толстыми, с квадратными кончиками... Руки были живые, они шевелились, пытаясь сползти с мечей, и двигали пальцами - но у них ничего не получалось... А потом раздался короткий вскрик, и почти затянутое виноградными листьями небо окрасилось багрянцем - это Конь Беды догнал убегающее солнце... И в мир пришёл мрак, он жил везде - а больше всего его было под ногами мальчика - и посмотрев вниз, он увидел, что там нет ничего, кроме чёрного непрозрачного гладкого стекла, такого скользкого, что даже пушинка не могла на нём удержаться - скатывалась к краям... А под стеклом была огненная пропасть - Дом-Огня-Без-Крыши-И-Пола-Дом-Где-Плачут-Камни, называемая ещё Вечный-Дом-Улыбки-Пожара... И по ровному стеклу, точно это была привычная им земля, медленно, так медленно, что казалось - они застыли навеки, ползли две чёрных длинных змеи с человеческую руку толщиной, две змеи, которых звали Быстрота... И у змей были глаза Живущих Рядом. Мальчик, забывший своё имя, посмотрел в них - посмотрел взглядом - откуда-то он знал, что тот может убивать, и непременно убьёт этих змей - хотя бы вон ту, большую и толстую, с вживлённым под подбородок серебряным треугольником...
 Взгляни... в глаза... розы...
 Он смотрел и смотрел, пока не стало больно векам и из-под них не потекла какая-то вонючая и склизкая жидкость, норовя заползти ему в рот - и мальчик понял, что бронза его глаз стала липким золотом... А ноги его стали каменными копытами, и стекло уже начало трескаться под ними - точно тонкий лёд под ногами неосторожно ступившего на него человека - и трещины, как круги по воде, расходились всё дальше и дальше, и из них вырывалось синеватое дыхание огня - иссушающее дыхание, испепеляющее дыхание, убивающее дыхание... Глаза змеи притянули мальчика - и он кувырком полетел вперёд, и ещё вниз, кажется, тоже, потому что дорога ненависти притянула его, и чёрное стекло лопнуло у него под копытами, и двигаясь вниз и вперёд, Конь Беды, который был Сиборки, ещё успел понять, что означал его давешний сон: Вечному-Дому-Улыбки-Пожара надоело видеть, как люди один за другим спускаются к его сердцу, и он сам спустился к сердцу людей - и ещё он успел услышать - издалека, из тонких прозрачных губ по ту сторону жизни:
 
 Взгляни... в глаза... розы...
 
 ...Солнце лилось в маленькую комнату с низким потолком и оштукатуренными стенами, входя в неё через распахнутое настежь окно. Дом стоял на крутом обрыве, и плескавшееся внизу ласковое море наполняло комнату неумолчным тихим шорохом. Высокое яркое небо было подёрнуто лёгкой рябью белопенных облаков, и цветущие мальвы поднимали над подоконником ярко-розовые головки.
 Нэрко неспешно прошёлся по комнате, чётко печатая шаг по чёрно-переливчатым плиткам пола; не поворачиваясь спиной к чёрному креслу с привязанным к нему мальчишкой-пленником, бросил через плечо:
 - Это поражение, Хайрон. Твоё поражение.
 - Мы только защищались, - угрюмо возразил его собеседник, узколицый и остроносый маг лет тридцати. - Они напали первыми, без предупреждения.
 - Они... Кто - они? - в голосе старшего была насмешка. - Люди, которых твои тмаратенум сочли магами?
 - Неправда! Там были маги! - с жаром возразил младший. - Взгляни на мальчишку, Нэрко, у него же явный талант!
 - Ах да, мальчишка... Ну и что это доказывает? - астмарахи удостоил ребёнка мельком брошенного взгляда, сам себе ответил: - Да ничего. Ровным счётом ничего... А вот рассказы побывавших в горах Гхай - членов твоей ветви твину, Хайрон! - куда интереснее. Если судить по ним, вы уничтожили целый город. Целый ни в чём не повинный город. Вы спустили на него огонь и землю, и сейчас на месте этого города - только пепел, слой пепла в несколько белосо толщиной. Что ты скажешь на это, Хайрон?
 - Они напали, как только увидели нас, - повторил второй маг мрачно. Его чёрные глаза с вызовом глядели с загоревшего угрюмого лица. - Люди и маги, бок о бок... впрочем, не знаю, можно ли их так называть - они двигались чётко и слаженно, не говоря ни слова, и сколько я не приглядывался - так и не заметил того, кто ими командовал... Ты можешь мне не верить, я и сам знаю, что этого не может быть - но это выглядело так, словно кто-то невидимый неслышно говорил им, что делать... Они сражались бок о бок, и меч в руках одних разил ничуть не хуже, чем слово в устах других - но моих тмаратенум было больше, и в конце концов враги отступили... И тогда вперёд выступили другие, непохожие ни на людей, ни на магов - их лица были пусты и страшны, и... знаешь, Нэрко, - Хайрон невольно понизил голос, - на какое-то мгновение нам всем показалось, что их глаза - серебристый текучий металл... Они ничего не делали - просто смотрели нам в глаза, будто прокладывали к ним дорожку, на которую ступала смерть, и заклинания прилипали к нашим губам... а потом они начали падать, падать горстями и рядами, как листья по осени, как куклы на обрезанных нитях... Мёртвые. И мои люди падали вслед за ними. Это не попало в отчёт, Нэрко, но я видел... я сам - видел... он смотрел на меня всего миг, не больше - но я почувствовал ужас, Нэрко, такой ужас, какого не испытывал ещё никогда в жизни... Я услышал, как где-то далеко размеренно идёт по камням палка слепца - и холод проник в мой разум... И если бы Эсаар не выстрелил... насмерть перепуганный мальчишка - не выстрелил... я был бы уже мёртв, мёртв, как и мои люди... Ты не видел этого города, Нэрко... Я не смог удержать моих тмаратенум, в них словно что-то вселилось - они уже не владели собой, они жаждали крови и разрушения... Это город виноват, астмарахи... Город - и те, кто его населяет... населял. Я не знаю, что они были такое, не знаю - и не хочу знать - что-то извращённое, нездешнее, бесконечно чуждое нам... Я помню, как они умирали. Горящие статуи с бесчувственными каменными лицами бросаются на тебя - молча, не издавая ни звука - и не желание жить двигает ими, а безумие ненависти и желание забрать с собой в смерть ещё одного... вон того, который стоит рядом с тобой - и они умирают, сомкнув обгорелые пальцы на горле врага, и воздух уже не пахнет ничем, кроме мертвечины и пылающей плоти - и ты натыкаешься на взгляд пронзительно-синих, прекрасных в своей нечеловечности глаз... или не синих, а серых... или не серых, а прозрачно-зелёных... Но всегда - мёртвых. Одинаково мёртвых... Я не сумел удержать своих людей, Нэрко. Мы взяли оттуда только несколько книг - да ещё вот этого мальчишку, он лежал без сознания рядом с трупами двоих наших... Но кто бы смог на нашем месте сделать больше? Мы ведь шли за детьми, не за войной...
 - Хорошо, что ты наконец об этом вспомнил! - яростно прошипел Нэрко. Он слушал внимательно, не перебивая собеседника - но и без того узкие глаза его превратились в щёлочки и смотрели куда-то за спину Хайрона, ноздри раздувались от еле сдерживаемого гнева, а серебряный треугольник на короткой цепи мерно поднимался и опускался вместе с бурно вздымающейся грудью астмарахи. - Вспомнил о том, зачем тебя туда послали! Я-то полагал, что мой помощник - маг, а не трусливый человечишка, готовый упасть в обморок от каждого стука палки по камням!.. Ты допустил ошибку, Хайрон, и теперь наша твину должна будет приложить немало усилий, чтобы эта ошибка оказалась удалённой как из меру Гильдии, так и из памяти твоих тмаратенум!
 - Но Нэрко... - попытался возразить Хайрон и вдруг вскрикнул: - Пленник! Что с ним?!
 Мальчик извивался, как змея, в удерживающих тело ремнях, его красивый рот с правильными, чётко очерченными губами безобразно оскалился, выплёвывая хрип вперемешку со странно звучащими словами. Миг - и тело, задрожав, обмякло, широко распахнув невидящие удивлённые глаза.
 - Кажется, он умер, - растерянно прошептал Хайрон, машинально, не успев ещё ничего осознать, придерживая светловолосую голову облачённого в чёрное мальчика. - Что будем делать, Нэрко?
 Астмарахи молчал.
 - Нэрко?.. Нэрко! - обеспокоенно позвал Хайрон и повернул голову - медленно, очень медленно, словно боясь того, что увидит.
 ...Море, окрашенное в алый цвет уходящим за горизонт солнцем, было похоже на пришедший в мир Дом-Огня-Без-Крыши-И-Пола-Дом-Где-Плачут-Камни...
 
 
 Москва, декабрь 2000г. AD

Охота (Песчаный Лис, рассказ)

2009-11-25T14:21:51Z

Aldarisvet: Новая страница: «…Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины. Каков он был…»

…Я очутился в сумрачном лесу,
 Утратив правый путь во тьме долины.
 Каков он был, о, как произнесу,
 Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
 Чей давний ужас в памяти несу!
 (Данте, "Ад", песнь первая) 
 
 
 Рагыкожар был самым молодым и неудачливым охотником в деревне, но жена его была писаной красавицей. Старые мудрые следопыты из тех, кто знает окрестные леса как свои пять пальцев, не могли отвести глаз от жены Рагыкожара, когда возвращались с добычей в сумерках - она стояла у покосившейся калитки и вглядывалась в даль, надеясь узнать в темени невысокую фигуру мужа. Даже старый Дед с больными ногами и слабой памятью цокал языком, пока внук проносил его на водопой на закорках мимо огорода Рагыкожара каждое солнечное утро.
 Рагыкожар никогда не возвращался домой засветло, так как считал недостойным являться домой с пустыми руками. Вечером в спасительную темноту выползали норные твари, а охотник бил их острогой в хрупкие грязные спины. Никто больше не охотился на эту живность, ведь считалось, что они-то и приносят неудачу Рагыкожару - почему ещё он бродит по лесу дольше остальных, ловких и метких? Парень-то с виду не ротозей, чинит крышу дома, оставшегося от тестя, скоро и до калитки руки дойдут. Сделает красивое крыльцо, с резными столбиками и лесенкой со священными ступеньками. Жена будет тогда ждать любимого, сидя на перильцах, как настоящая знатная дама.
 Первое утро после вечера памяти Всех Героев - святое для охотника. Все шесть деревенских добытчиков выходят на деревенскую площадь и по очереди стучатся к колдунье, а та впускает их по своему усмотрению и наделяет дарами, амулетами и заклинает духов.
 Как всегда, Рагыкожар последним покинул темную хижину, пропитанную таинственным колдовством и поднял с земли свою острую рогатину, заботливо стряхнув наметенную пыль с железного наконечника. Мешочек с оберегами качнулся в сторону ворот Захода солнца, прошептал кто-то из провожающих. Охотник поклонился подсказчику и отправился в путь, считая шаги от площади до ворот - не просто по привычке, а как сказано колдуньей. Жена сейчас копается в траве, подумал Рагыкожар. Вспомню о ней, когда буду проходить через ворота.
 Лес показался неожиданно высоким и щетинистым, когда Рагыкожар рассмотрел его сблизи. Дорогу с обеих сторон подминали под себя колючие кустарники, а сквозь натоптанный песок местами вспучивались шляпки грибов. По этому пути уже давно никто не ходил, кроме охотников деревни. В былые времена здесь проезжали даже колёсные повозки, запряженные то лошадьми, то быками. Лес, наверное, был светлее, а значит, мертвее. Звери любят мрачные своды свисающих ветвей, пьют из хлюпающих болот самую вкусную воду. Люди в ней тонут, но это если боги так хотят. Кто же с богами будет спорить. Им надо молиться и петь песни.
 На входе в гнетущие дебри Рагыкожар присел, пытаясь углядеть в траве курильницу. Вот она, каменная чашечка с выбитыми цветами - божественными символами. Надо положить в неё лепешку и зажечь хворост, это в честь дороги и её хозяина. Дымок заклубился над курильницей и растёкся по краям, зарываясь в траву, но Рагыкожар уже шагал дальше, не обратив внимания на добрый знак. Тридцать шагов - оглянись направо, в гущу еловых веток. Охотник прихлопнул по коленям и тихо зашептал:
 
 Тебе, священный дух из веток,
 Я посвящаю этот свиток.
 Помоги скрыться в твоей траве,
 Потуши солнце в минуту бегства.
 Сок твоих берез повредит отраве,
 От чужого глаза спасёт листва.
 Всё, что осталось после жатвы,
 Я принесу тебе для жертвы.
 Как бы мне в чёрной глуши не пасть,
 Не найти смерти в болотном смраде,
 Не провалиться в пустую пропасть,
 На поля успеть в должный срок, к страде.
 За лисью мудрость да за пёсью
 Отдал бы руку до запястья.
 Я принёс много еды тебе,
 Вот ещё нож и браслет из кости.
 Не забудь, мудрый, о моём хлебе,
 Я всего муха в твоей горсти.
 
 С закрытыми глазами Рагыкожар нащупал в мешочке колдуньи крохотный нож и швырнул его в ветки перед собой. Не дождавшись ни звука, он кинул туда же изящный браслет и горсть зерна. Не забудь, мудрый, о моём хлебе, Рагыкожар бросился бежать, размахивая рогатиной. Я всего муха в твоей горсти, он споткнулся и растянулся в липкой грязи. Торжетсвенный ритуал окончен, можно идти выслеживать зверя.
 В грязи виделись очертания лап большой рыси. Она шла здесь неторопливо и беспечно, но прошло уже несколько часов. Здесь она обнюхала кости зайца, обглоданные муравьями или кем пострашнее, потом прыгнула в заросли. Там след не выявить. Рагыкожар встал с колен, сплюнул едкую грязь, по которой определял время прохождения животного по дороге. Надо не отвлекаться, идти дальше, туда, где скачут зайцы и рябчики вспархивают с хлопаньем из-под осторожных ног. Там можно бить без промаха, нагрузить пояс добычей на радость жене и старейшинам - наконец-то из молодого неудачника получается настоящий лесной охотник. Рагыкожар задумчиво брёл по дороге, которая уже превратилась в вязкую тропку, заросшую серо-зеленым мхом. До заповедных лугов ещё долго, часа три ходу. Вряд ли что-то выскочит под ноги на пути. Охотники постарше сами сходят с тропы и, не удаляясь далеко от деревни, выискивают птицу и зверя в густом буреломе. Рагыкожар боялся заблудиться и всегда шел по дороге дальше прочих, мечтая наткнуться на обильные угодья, о которых говорят сказки. Однажды он почти дошел, но солнце багровело в зубчатых листьях клёнов, значит, милая вышла из дому и хмурит брови, напрягает светлые глаза, ищет знакомый силуэт в тумане. Надо домой торопиться, по пути цепляя ночных зверьков - проклятых, но вкусных.
 Заповедные луга ещё не виделись сквозь просветы. Впереди вырос холм, Рагыкожар решил не огибать его, а срезать путь прямо через возвышенность. С неё ничего не было видно, высокие кусты заслоняли даль. Проломившись сквозь предательскую растительность, охотник вышел на тропку вновь, протёр лицо, облипшее паутиной. Вскоре Рагыкожар убедился, что тропы дальше нет.
 Рагыкожар не удивился, колдунья говорила о том, что до лугов не добраться по торному пути. Идти просто вперед и всё.
 Солнца не было весь день, поэтому охотник не следил за движением золотого шара по хрустальному куполу, а может быть, круглого блина по заморскому фарфоровому блюду. Рагыкожар не знал, чему верить в вопросах мирозданья - жене или колдунье. Женщины в деревне ведь все колдуньи, только некоторые выходят за парней, а некоторые нет. Шар-блин солнца, прячась в тучах, упал за горизонт. Сумерки пропитали нехитрую одежду охотника и заволокли глаза. Темнело очень быстро, усилившийся ветер гнул деревья, скрывая посиневшее небо. Внезапно Рагыкожар осознал, что не вернется домой никогда. Если продолжит поиски спасительных лугов, населенных несметным количеством дичи. Это дело героев, а не неудачливых нищих охотников. Милая вышла из дому и хмурит брови, опять вспомнилось Рагыкожару её всегда удивленное лицо. Почему она вышла замуж за бездаря, не знали даже мудрые её родители. Никто не знал, а она молчала и смеялась. Иногда она шептала спящему мужу, у тебя всё получится, ты убьешь самого большого и свирепого кабана черных болот, я сделаю из него много котлов супа и жареного мяса. Но не верила своим словам и плакала, потому что ей казалось, что она несчастна.
 Рагыкожар сжался в комок под невысоким раскидистым кленом, вспоминая жену. О мудрый отец невесты моей, глядящий сквозь запотевшие окна, дай с дочерью свою рогатину, молил Рагыкожар по подсказке колдуньи. Утраченный давним героем в схватке с медведем и найденный мной нож и перья из хвоста короля тетеревов я добыл для тебя, Рагыкожар взывал в священном танце. И будущий тесть не корил дочь за выбор, веря её чуткому сердцу. Ветром пошевелило клен, несколько капель упало на горячий лоб охотника, почти уже задремавшего. Оплаканный кленом охотник, увидел Рагыкожар себя со стороны. Призрак неведомого зверя выступил из мгды и метнулся прочь, испуганный свистом древка рогатины охотника, а тот вновь предался воспоминаниям, помогающим скоротать ночь. Вернись, вернись, кричала, беснуясь, мать невесты, и это тоже подсказала колдунья, ведь её все слушались - самой старой и мудрой в деревне.Вернись, вернись, а Рагыкожар уводил жену по улице в свой домишко, который сгорел через месяц. Так началось плохое время для пары, хоть и перебрались они в старый дом тестя, съеденного уже червями. Хриплый голос разбуженного ворона вырвал Рагыкожара из дрёмы, напомнил о полночной нечисти. Охотник суматошно отыскал на груди мешочек, выудил два золочёных колечка, надел на пальцы. Спать было бы безумием, пришло ему в голову. Рагыкожар ссутулился поудобнее и тихонько запел:
 
 Не кричи, полночный ворон,
 Не колдуй над нищим, ворон,
 Помолчи хотя бы час.
 Я от птицы заговорен
 На двенадцатую часть.
 
 Охотник вспоминал баюкающий голос колдуньи, размешивающей свои отвары, шепчущей странные заклинания. Она советовала петь лесным духам, упоминая её заклинания в песне, ведь они знакомы с ней и добры к её детям.
 
 Принеси живой воды мне,
 Мёртвой принеси воды мне,
 Красной крови не неси.
 Что мне будет с крови дымной?
 За водицу же мерси.
 
 Рагыкожар сам придумывал песню, дополняя её слухами старых сказок, словами всех ведомых языков, просьбами из древних легенд. Глянул на свои лохмотья, мокрые и почерневшие, на грубые руки с колдовскими колечками.
 
 Не умеешь петь ты песни,
 Сочинять не можешь песни.
 Ворон ты, а не щегол.
 Склюй с меня златые перстни,
 Я и в перстнях слишком гол.
 
 Шорохи леса, шум дождя окончательно разбудили Рагыкожара. Он не боялся зверья, колдунья долго читала ему заклятья, заговаривала обереги. Боялся заблудиться, провалиться в невидимую яму, в незаметную елань. В темноте никто не бродит по лесу, кроме неудачливого Рагыкожара, ищущего добычу. Но то дороги, а то два шага до заповедных лугов. Где носятся откормленные звери, густая трава путается в сапогах, птицы свистят, благодарные солнцу и миру.
 
 Это ль волки воют, ворон?
 Это ль лоси топчут, ворон?
 Волки ворона честней.
 Я от зверя заговорен
 На одиннадцать частей.
 
 Рагыкожар опомнился. Вскочил на ноги, подхватил рогатину. Волки ворона честней, вгляделся в сырую темень, милая вышла из дому и хмурит брови. Я от зверя заговорен на одиннадцать частей, у покосившейся калитки дожидается его молодая жена, напрягает светлые глаза. Рагыкожар ломился сквозь гущу кустарника, не разбирая дороги, ищет знакомый силуэт в тумане. Как же она одна на улице всю ночь, гремело сердце внутри сильного тела охотника. Рагыкожар, будто копьё воина, вылетел на давешний холм и встал деревом, увидев, как с ворчанием перед ним поднимается сонный зверь, большой-большой, как во сне. Рогатина вонзилась в жирный бок кабана, опрокинула бессильно хрипящую тушу. Рагыкожар налегал на рогатину, пока зверь не перестал бить копытами в мокрый мох, разбрасывая мягкие ошметки по сторонам.
 Ни о чём не думая, привычно охотник связал ноги животному, забросил тяжелое вонючее тело на плечо, зашагал к деревне. Места уже были знакомые, исхоженные его узкими ступнями. Дождь усилился, дорожная грязь булькала под ногами. Под слоем грязи чувствовалась твердая утоптанная дорога, трехсотлетняя дорога, когда-то ведущая в другую деревню, затопленную болотом давным-давно.
 Рагыкожар хрипел от усталости и жалости, часто просыпавшейся внутри. Плечи заболели, пальцы ног начали леденеть. Деревня близко, подбадривал себя охотник, а она и впрямь была близко.
 Уши были умнее глаз этой ночью, они первыми заметили приближение человека. Вскоре темная фигура отделилась от кромешного дождевого марева, уронила что-то тяжкое наземь прямо у ног продрогшей женщины. На её щеках слезы мешались с дождем. Я убил самого большого и свирепого кабана черных болот, мускулистая рука легла на узкие плечи и прижала их к горячему влажному телу. Я сделаю из него много котлов супа и жареного мяса, слёзы вытеснили пресные капли с порозовевшего лица. Калитка скрипнула, но не открылась до конца, не пропустила людей во двор. Рагыкожар пнул шаткий столбик ногой, свалив заодно часть прогнившего забора. Кабанья туша тащилась, чертя борозду на грязной тропке. Рагыкожар не выпускал её из рук и шептал, спотыкаясь, в ухо жене все заклинания, которые когда-либо слышал от колдуньи; правда, мужское заклинание не имеет силы у богов деревни, которые даже под проливным дождем смотрят в черное небо и завидуют солнцу, луне и звездам.
 
 2001 год

Сказание о вересковом зле (Песчаный Лис, рассказ)

2009-11-25T14:06:53Z

Aldarisvet: Новая страница: « Вереск растет везде, утверждается в старинных сказках. Ради этого я не поленился погл…»

Вереск растет везде, утверждается в старинных сказках. Ради этого я не поленился поглядеть в энциклопедию – и что же? И впрямь, почти везде, кроме тех глухих уголков, что уже заложены асфальтом. И он вечнозеленый к тому же, а это лишний повод продолжить мой рассказ. Рассказ будет о том, чего на земле не меньше вереска – о зле. Дабы же не удаляться от темы кустарников, я придам своему труду кельтскую этноокраску и фаунистический комплекс. Не каждый так скажет.
 
 Где-то в первых веках нашей эры в малонаселенных областях Британии жили пикты, скотты, бритты и прочие, нам неизвестные. В густонаселенных областях к ним можно прибавить римлян и галлов (шпионов или ренегатов). Между этими регионами стояла высокая стена из желтого, в идеале, мрамора, а на деле – из всякого придорожного булыжника. По верху гуляли провинциальные римляне – те же варвары, оказавшиеся в момент постройки стены на стороне (в географическом смысле) подданных императора Адриана. Снизу тоже кипела жизнь. Пикты, пользуясь своей природной непримечательностью, денно и нощно вытаскивали булыжники из подножия стены. Из них впоследствии было сооружено множество археологических памятников и жилищ. Варварская часть стены постепенно становилась все вертикальнее и вертикальнее. Римляне были в архитектуре не дураки и вполне представляли себе, что в конце концов их чересчур дружелюбная внешняя политика, позволявшая подпускать аборигенов близко к стене, приведет к падению последней, сопровождаемому нецензурной романо-германской бранью. Поэтому по утрам штрафные манипулы расквартированных в Британии легионов вооружались шанцевым инструментом и направлялись к ближайшим огородам местных жителей за камнями. Нагрузившись всяким песчаником и кварцитом, унылые легионеры плелись к стене и подсыпали со своей стороны её основание. Верхушка потом сама сползала на новое место. Таким образом, Адрианов Вал (так это сооружение называют историки) медленно двигался к югу, что хорошо заметно по картам разного времени. К современности он сполз в Ла-Манш, потому что на глобусе его нет. Говоря умными словами, положение стены было динамическим, пока она не потеряла всяческое ускорение. Но суть не в том.
 
 Когда Вал поравнялся с северной частью Ирландии, правительство в метрополии наконец-то обратило внимание на самые северные границы своей державы. Поглядев же в мирные и торговые договора, которые позаключали тамошние наместники с вождями варварских племен, весь сенат чуть не хлопнулся в обморок – выходило, что неописуемые суммы солидов и денариев так и пёрли за Адрианов Вал в качестве платы за какие-то культовые обряды для солдат, за шишечную стружку и прочую бессмыслицу. Под наиболее грабительскими договорами стояла подпись некоего Домициана МакЛуция Кавалькады, что привело в ужас секретаря, заведовавшего приемом на службу Империи провинциалов. В кратчайшие сроки завертелись винтики в административном аппарате, затряслись чьи-то бюрократические поджилки, помчались резвые кони туда-сюда. Вот уж скачет в колеснице новый наместник Британии – юный патриций Марк Юлий Синюха, а за пазухой у него важная бумага о его назначении и отдатии под скорый неправедный суд предателя МакЛуция Кавалькады, а сзади пыль вьётся – катит обоз со скарбом патриция. Дела, дела...
 
 Не успело зайти южное ласковое солнце, а в Тразименском озере омывает лицо Марк и глаза его пытливо ищут раков на дне водоема недоброй памяти. Не успело взойти равнодушное солнце средней полосы, а уже благородные лошади топчут неплодородные земли белгов и аквитанов. Летит время, как самая быстрая птица-баран.
 
 В этаком лирическом стиле Марк Юлий Синюха перебрался через широкий пролив, называемый в наши дни Английским каналом или Ла-Маншем, а тогда его вообще небось морем считали. Лодочники и корабелы-паромщики, конечно, смотрели Харонами, только Марк не любил читать исторические книги (то есть мифы) и не обратил внимания на угрюмые лица перевозчиков. У него руки чесались обласкать плеткой нехороших и выдать по почетной грамоте добрым, что свойственно молодости. Дороги, по слухам, до самой Стены шли, движение было достаточно оживленным, мясистые поселянки то и дело заставляли непривычных к блондинкам столичных римлян разевать рты и чесать шлемы, а незакомплексованных – затылки. Ландиний возник неожиданно, как будто прямо посреди леса – вот еще толстые северные дубы и вязы опустили ветки, заставив всадников пригибаться к седлу, заслонили небо – и вдруг деревья расступаются, оказывается, их не так-то и много, и уже покосившиеся хижины кельтов портят неопрятным видом удивительный пейзаж. В оппидуме Марк Юлий Синюха наконец смог соскрести с себя дорожную (да и римскую, будем уж честными) грязь. Его отвели в необычную деревянную терму, но зато с провинциальной изюминкой в виде бадьи мёда, которая смогла сгладить всё недовольство патриция – правда, на короткий срок.
 
 Очень не хочется рассказывать о том, как ловили Кавалькаду, тем более что не поймали; о том, как проходило вхождение в должность нового наместника; о всякой похабщине и административщине, сопровождавшей новые знакомства Марка; а хочется побыстрее добраться до забытого, вероятно, читателем вереска.
 
 В раннем детстве Марка побили старшие мальчики, причем явно из плебса. С тех пор характер его отличался суровостью, а поступки – хорошо обдуманной жестокостью. Кельтам не повезло. Хорошо хоть, что наместник сам не поехал к Валу, а отправил гонца с приказанием легатам отогнать варваров на сотню лиг к северу, и туда же потом передвинуть Адрианов Вал. Надо сказать, что к чести Марка, он вовсе не собирался называть по сути новую стену своим именем. И не потому что он стеснялся родового прозвища, а из-за уважения к предкам – его деда тоже звали Гай. Есть в этом имени что-то от «Адриан», не так ли? Ну и скажите это Марку.
 
 Во всех армиях приказания идут по нисходящей цепочке, так и в римской. Наместник приказал легату, легат своему помощнику, помощник пнул первого попавшегося центуриона… кого-то я уже забыл… центурион передал пинок начальнику десятки. Начальник был не трус и ответил центуриону левой, а тот за меч сразу схватился, а начальник за щит, а разжалованный за грубость в простые легионеры из младшего командного состава Децим поднял лук, а жена центуриона сначала за поварешку, а потом в обморок, когда мужа сзади под белые руки взяли и под дых ногой, а тут это дело увидел местный бритт-кузнец и как хватит начальника десятки в физию, рожа в брызги, тут и гастаты подоспели с принцепсом Валерианом Скарой, и попал начальник десятки в острог, а его заместил Децим (тот, что с луком), и всю десятку, кстати, в штрафники и в немилость самого легата. Так и решился вопрос, кого отправить за стену разбираться с непокорными автохтонами, ежели таковые найдутся. И нашлись ведь! Не пожелали переселяться за сто лиг к северу либо жить с римлянами бок о бок на их территории, считаясь грязным кельтским отродьем вплоть до эдикта Каракаллы, дождаться коего нынешние поколения британцев и не рассчитывали. Поди уж такое рассчитай, даже если ты семи пядей во лбу.
 
 Конечно, этих, не побоюсь этого слова, индепендентов, было не очень много. Это во-первых, а во-вторых – не хотели легаты, служившие на границе не первый год, портить уже налаженные отношения с вождями и их дочерьми да племянницами, часть которых уже давно нянчила военачальниковых детёнышей (и не в качестве кормилиц, а в качестве самых что ни на есть супруг). Поэтому на ночном собрании, жутко тайном, три легата трех легионов и пять вождей пяти племенных союзов решили малость поморочить Марку Юлию Синюхе кудрявую голову, а заодно убить двух зайцев: спровадить из места дислокации буйную десятку, пардон, девятку под началом Децима, а заодно насолить самому склочному пиктскому племени, портившему всем жизнь и отношения с римлянами, распевающему дурацкие свои народные песни на стихи Киплинга (дескать, они там спляшут на гробах римлян, называют себя мелкой тварью берлог, а также шипом, червём, гнилью и ядом, и ещё всякие гадости). Племя это имело во главе вождя Арубикея и друида Фенна, жило на крайнем западе на и между покрытыми вереском холмами, а добраться до него могли только сумасшедшие, ибо нормальные люди не оставили бы коней дома, отправляясь в долгий путь. Не такой уж и долгий, но всё равно, пешком…
 
 Когда девять легионеров проходили мимо местного общественного здания, из подвала высунулась небритая харя бывшего их начальника и проорала дурным голосом напутствие, в коем содержалось пожелание вернуться во главе пиктов и расшвырять Вал на мелкие камушки, а деревянный каркас (в последние годы появился и такой) разложить на бревнышки. Далее приводился подробный список физических лиц, которым легионеры должны вышеупомянутые бревнышки повтыкать в места, для этого не совсем предназначенные, и первым номером стоял, конечно же, многострадальный центурион. И ведь никто и не принял эти безумные речи всерьёз, хотя минимум Децим фантазией обделён не был. Может быть, если бы начальниковы базары были более правильно грамматически и логически построены (свои-то давно привыкли), кто-нибудь и обратил на них внимание, и отправил бы кого полояльнее к нынешним властям на поиски бунтарского племени. Хотя всё равно ничего бы не изменилось, но об этом впереди.
 
 Вереск растёт везде. Везде он еще нормально растет, а вот если пройти от Адрианова Вала на север часа два, а потом повернуть на запад, то он начинает расти архипротивно. Он цепляется за ноги, он заползает под наколенники и щекочется, он мокрый по утрам и вечерам (а штаны тогда были только у варваров), а днем кишит комарами и мошкой, и создается впечатление, что где-то неподалёку – вход в царство Плутона, и там будет ещё хуже. Децим исчерпал свой запас ругательств к середине первого дня, фантазия иссякла к вечеру оного. Появились идеи бросить барахло к собачьим ларам и пенатам, за что бывший гладиатор-самнит Квод схлопотал промеж ушей. Негоже солдату оставаться безоружным наедине с дикой природой, обосновал свой поступок Децим. Хотя Квод развивал свою мысль в очень заманчивом русле: выбраться в нормальную местность, найти каких-нибудь скоттов, понавешать ихним силачам плюх, через что поиметь уважение всего племени, жениться на безразмерных девицах и наплодить маленьких детишек на спор – кто больше.
 
 Вот вам картина. Мрачная летняя северная ночь. На уровне головы начинается воздух, ниже – зловонный туман, сгущающийся у болотной речушки. Среди бескрайнего поля вереска очищена от вереска небольшая площадка. В центре её дрожит пламя чахлого костерка, чахлого – потому что сырой вереск не ахти как горит, а сухого вереска и днем-то не видно. Вокруг костра набросан вереск, на вереске, укрывшись вереском, лежат замерзшие в никуда солдаты. Ожидая ужина, они потихоньку жуют молодые веточки вереска, которые, впрочем, по вкусу мало отличаются от старых веточек вереска. Двое колдуют на котелком, в котором варится вереск. Они то приправляют варево вереском, то вынимают из котелка невесть как попавшие туда ветки вереска и всякий вересковый мусор. Мясо из котелка, по тайному подозрению поваров, уже выкипело, поэтому они мечтают, чтобы их товарищи не заподозрили, что их сейчас будут кормить вереском. Разнообразие в меню призваны внести листья вереска, кора вереска, корни вереска и земля с корней вереска. Поваров пробирает дрожь.
 
 При любом шевелении тишину нарушает возмущенный вой комаров. Это их исконные владения, и если сюда пришли люди, то это их проблемы, что они вкусные. Эта ненавязчивая комариная логика заставляет осознавать своё ничтожество самых отъявленных хулиганов и распутников во всем Девятом Быстром Победном Верном Августа легионе. Глаза у римлян скоро уже выпадут от постоянного выпучивания в сторону еды. Поев, возможно, кто-нибудь возьмется расстелить по вереску большую льняную тряпку, заставить легионеров перевалиться на неё и накрыть их другой тряпкой сверху. О, сладкие мечты, о, томная дремота… Уже не мерещатся на ночь пышные матроны и невинные девушки в воздушных на ощупь туниках – самый дурной признак. Это значит, что замерзли не только оголенные части тела. Сейчас Квод съел бы любую отраву, даже вереск… Еда… Ночь…ночь…ночь…
 
 Отчего бы вы думали, просыпаются утром девятеро наших героев во главе с разжалованным за грубость, а ныне вновь повышенным за прежние заслуги Децимом? От комаров? Нет, от них, скорее, можно было бы умереть. От запаха вереска? К нему быстро привыкаешь. Ну, придумайте хоть какой-нибудь свой вариант, пусть идиотский. Кто сказал «от пинков под ребра»? Он знал, он знал.
 
 Легионеры очнулись от глубокого сна; первое, что они увидели, были копья. Кремневый наконечник неприятно дергался в хилых ручках пикта и всё порывался ткнуться Дециму в лицо. Окружившие римлян недоростки были, видимо, самым маленьким пиктским племенем по среднему росту. Из зарослей вереска торчали кудрявые черноволосые головы – это сверху, а сбоку из кустов высовывались копья и иногда любопытные носы детей (совсем клопов). Между лежащими телами (быстро усвоившими команду на ломаной латыни «Не шевелиться!») сновал человечек с бубном в руке. Свободной рукой он хватал мечи римлян и кидал их в кучу около ног другого человечка – в героического вида плаще, небрежно накинутом на плечи в стиле Геркулеса, с той лишь разницей, что эта шкура была не то кроличья, не то бобровая. Авл Мармик, самый догадливый из десятки, прошептал соседу:
 - Этот, в шкуре, сам Арубикей, а с бубном – Фенн. – Все солдаты были в курсе дела, как это водится в хорошо организованных и малочисленных боевых коллективах.
 
 - Хорошая голова, юный придурок! – Воскликнул Фенн. – Ты не из местных? Нет, у нас таких высоких нет, а жаль. Мы бы тогда не посылали бы гонцов на съезды вождей на ходулях, чтобы скрыть обидное нам уродство.
 
 - Ты недоволен своим племенем, друид? – Римляне и не ожидали, что у такого неказистого на вид существа может быть настолько благородный и красивый голос. Вождь был воистину вождем, ну, хотя бы как оратор.
 
 Однако это никак не повлияло на Децима, который неожиданно перекатился в сторону из-под нацеленного в него копья, ухватил Арубикея за правую ногу и рванул её на себя. Вождь-невеличка улетел головой в кустарник, но тут же был оттуда за ту же ногу извлечен. В руке Децима уже сверкнул меч, вынутый из близлежащей свалки металлолома, голова вождя уже предвкушала независимое существование от тела.
 - Мир, мир!!! – Испуганно завопил Фенн.
 
 Поздно: и его конечность попалась в ловушку. Как плюшевого мишку поднял перед собой друида здоровенный галл Ковекс, бубен со звоном упал на землю, пардон, вереск. Туда же попадали и копья быстро соображающих пиктов. Вот если эти коротышки додумались бы украсть у соседей хотя бы один лук, а потом понять, как эта штука действует – наш рассказ либо уже бы прекратился, либо прекращался, либо превратился бы в высокопарное описание славного мстительного похода Девятого легиона на подлых пиктов. Поход бы этот в конце концов вылился бы в банальную пьянку пополам с гулянкой, но мне бы пришлось кое-как выставлять напоказ доблесть Марка Синюхи, так как я всё это не просто так пишу, а на заказ его пра-пра- и ещё много пра- внучки. Ну и из зависти к сказителям прошлого, само собой.
 
 Но ничего умнее открывалки для лепных горшков отсталые пикты не придумали, а посему пришлось им провожать до своего дома девятку римлян, заботливо державших на руках самых главных людей в племени. Деревня оказалась удивительно близко. Если бы посреди всего этого вереска росло бы хоть одно нормальное дерево типа ёлки, то зоркий глаз бы разглядел с него даже Адрианов Вал. Но кругом был только вереск. Из него изредка торчали крыши домов, основная же масса пиктов жила в полуземлянках, крытых вереском, и в вересковых шалашах. Во всём поселении был один только металлический предмет: огромный бронзовый котел, стоявший посреди деревни на огромном костре из уникального сухого вереска. В котле что-то кипело и булькало, а вокруг суетилось несколько человек, они подкладывали в костер ветки, заглядывали вовнутрь, становясь на плоский камень. Фенн разъяснил римлянам, что в котле всегда варится добрый эль из вереска для желанных гостей. Тут лицо его просветлело и он проорал на всю деревню, что наконец, за сотни безутешных лет ожидания в их вересковые дебри забрели ЖЕЛАННЫЕ ГОСТИ!!! Тут же был объявлен пир горой, спортивные игры для детей, мордобитие для подростков помладше и танцы для подростков постарше, экзамен для молодежи, кандидатский минимум для молодых, но повзрослее… что-то я уже заврался, извините.
 
 Децим и представить себе не мог, что хоть что-то, в числе ингредиентов которого будет вереск, сможет ему понравиться. Хотя понравилось ему только несколько первых пинт, а потом он отрубился, как, впрочем, и остальные. Только галл Ковекс попивал скромнейшим образом молочко и наблюдал за низменным разложением своих боевых товарищей. Однако малому свойственно не замечать большого, посему он остался безнаказанно сидеть на своём месте, покуда пикты отволакивали полумертвых от эля легионеров отсыпаться в особо большую длинную землянку. Римлян уложили поперек неё, каждому под поясницу пришелся очаг, в котором еле тлели вересковые угольки, создавая комфортные условия для протрезвления. Ковекс же уснул примерно в то же время совершенно самостоятельно, ибо был совсем не дурак поспать. Последнее, что осталось от этого славного празднества в головах римлян – это обещания пиктов договориться с заморскими ирландцами, с которыми у них давно контакты налажены (рыбой торгуем, греблей по Твиду занимаемся, вообще хорошие ребята, а саги у них какие!), чтобы те забрали к себе на остров девятерых героев. Там и ирландок до макушки, и эль не хуже, а то и лучше, и подраться есть с кем – хочешь, мутузь Фердиада, хочешь, сшибай рога Кухулину, хочешь, рубись в шахматы с Айлилем и Медб…
 
 Соответственно, утречком Децим проснулся раньше всех, разбудил Квода, ближе всех к нему лежащего, и направились они качать права. Где, мол, обещанные ирландские рыжевласые красотки и мощнорукие герои? Где бочки с элем, где рыба и лодки? Пикты не знали, куда и деваться от стыда – ведь из-за самомнения вождя и склочности друида они с ирландцами поссорились почти сразу, как только узнали об их существовании… Но друид не был бы таковым, если бы не нашел выход их дурацкого положения, в которое сам же себя и поставил своим болтливым языком. Он просто приказал вскипятить еще один котел. Так как на ногах были только Децим и Квод, а новая партия эля была готова с вечера (это всю ночь, представьте себе, вокруг котла скачут пикты, пытаются как-то за всем уследить, а потом еще и пьют то, что в результате вышло…), то на этот раз римляне накачались алкоголем до полного беспамятства. Вот тут и созван был совет племенных старейшин, дабы обсудить судьбу пришельцев. Мнения распределились таким образом: 1. Завести в вереск и там убить. 2. Завести в вереск и там отпустить. 3. Завести в вереск и привести обратно, и избрать старейшинами вдобавок. 4. Завести в вереск и пусть живут как хотят.
 
 Но решительности мелким не хватало, поэтому пришлось будить Ковекса и спрашивать у него, сонного, любое число от одного до четырех включительно. Ковекс назвал число 3, но того старейшину, который этот пункт предложил, запинали при посадке на своё место на подстилку из вереска. Так что Ковексу спать не дали и жалобно спросили:
 - А ещё?
 
 - Да хоть сорок! Ладно, четыре. – Прорычал Ковекс, отчего пара старейшин, не привыкших к подобному тембру голоса, отправилась на речку помогать женщинам в стирке путем принесения им грязной одежды прямо на себе.
 
 Ок, подумал Фенн, зная, что Арубикей подумал то же самое.
 
 Пиктячий вытрезвитель для желанных гостей сработал как надо. Вполне здоровые и даже прямоходящие римляне нарядились обратно в походные доспехи, сорвали по веточке вереска, чтобы отгонять комаров, и отправились вслед за проводником-пиктом. Авл Мармик (тот, который сообразительный) потихоньку понял, что ничего не понимает, и вообще, куда их несёт. Они же уже нашли гадов, теперь их порубать или полонить, и всё как в танке, то бишь как в доспехе катафрактария. Что-то здесь не так, казалось Авлу. Однако эль маленького народца всё ещё тихонько гудел в голове, как линия электропередач на ветру, (эль – электро!), так что думать не хотелось.
 
 А пришлось. Когда, наконец, легионеры достигли той точки вересковых полей, где справа только вереск, слева только вереск, сзади только вереск, спереди только вереск, везде только вереск, откуда пришли, непонятно, а проводник спрятался – тогда даже бывалым бойцам стало не по себе. Авлу было приказано соображать, и он соображал до вечера. Вечер в вересковом поле я уже описывал, понравилось – можете перечитать. Единственная разница – было в этот день теплее и посуше, так как облака в светлое время суток разогнали по случаю Дня Города, и солнышко прогрело землю за день. Поэтому солдат не так тянуло спать (ладно, выспались уж), и они стали рассказывать друг другу страшные байки. Это вообще обычное дело на войне. Особенно в засаде когда сидишь и ждешь вражеский обоз, как не рассказать товарищу какую-нибудь историю из особо жутких! И в этот день самую жуткую, жутче не бывает и быть не может, историю рассказал Децим. Непостижимо, но он импровизировал!!! Я, конечно, понимаю, что он был изрядный фантазёр, но настолько! Он рассказал короткую байку, к тому же явно смахивающую сюжетом на «Детей Кукурузы». Но один тот факт, что в байке фигурировало вересковое зло, вызвал разрыв сердца сперва у троих римлян. Его проявления загнали в могилу еще двоих… Вы извините, что я так буднично об этом говорю, но право же, это отнюдь не самая лучшая часть моего рассказа. Так что потерпите уж до конца, он близок.
 
 Осталось четверо, нам уже знакомых. Децим, Квод, Авл Мармик, Ковекс. Квод и Ковекс пока что просто побледнели и дрожали так, что бляшки с доспехов их уже начали осыпаться на вереск. А еще ветерок шелестел ветками вереска, тут даже самый смелый отлучится попудрить носик. Авл всё ещё соображал, поэтому до сознания слова Децима не доходили. Думаете, пронесло? Как бы не так! Они прекрасно дошли до ПОДсознания, и именно там Авл Мармик скончался в первую очередь. Остальная его часть ещё соображала, но, говоря умными словами, зависла. Пришлось Дециму самому прикрывать бедняжке глаза и задвигать челюсть, бо мертвые сраму не имут. Через минуту после этого Децим, в принципе, закончил рассказ. Остекленевшими глазами на него смотрели Квод и Ковекс, обнявшись окостеневшими руками, и только сердца их пока бились, хотя и не в такт. У одного удар в минуту, у другого два. Так они и умерли здесь от голода через месяц, потому что Децим не удосужился убедиться в их бренном существовании. Решил, что скапутились, встал, пожевал вереск, закинул лук на плечо, а меч прицепил к штанине и отправился – ночью, один! – на север, где жили, по Геродоту, аримаспы и прочие меланхлены. Однако он споткнулся о маленькое тельце, потом еще об одно, потом о другое. Но вскоре тельца кончились, и Децим ушел на север. Больше о нем никто ничего не слышал, никто его не видел, и, следовательно, незачем о нем больше говорить. Самого мерзкого племени пиктов тоже никто больше не замечал, и поделом им, в принципе – нечего подслушивать...
 
 2001 год

"Сначала было слово..." (Териен, пародия)

2009-11-25T13:41:13Z

Aldarisvet: Новая страница: « /Из переписки по аське, по мотивам фильма "Житие Брайана" и книги "Роковая Музыка"/ <…»

/Из переписки по аське, по мотивам фильма "Житие Брайана" и книги "Роковая Музыка"/ 
 
 Сначала было слово.
 
 И Слово было матом.
 
 Потом было кряхтение.
 
 И сопение. И звук передвигаемого синтезатора.
 
 Потом послышалось: Раз. Раз. Раз-два. Раз-два-три-четыре...
 
 Когда вселенная пришла в себя, она изменилась
 
 В ней родилась музыка
 
 А значит, в ней родилась жизнь
 
 Жизнь пришла в мертвые доселе миры, тенями многогранного бесцветного кристала висящие в пустоте.
 
 И на волнах музыки пришла мелодия. А с ней - и мысль, и суть, и душа.
 
 И сказал тогда Автор, он же Музыкант, он же Творец:
 
 Да будет так.
 
 И стало так.
 
 И родились свет и тьма, жизнь и смерть, добро и зло, порядок и хаос
 
 Но не было в мире лишь одного.
 
 Во всей бесконечной вселенной не было Слушателя.
 
 А без него никакая музыка не имеет смысла.
 
 И сказал тогда Творец:
 
 Ну... ладно, так и быть. Впускайте, начинаем.
 
 И началось!
 
 Когда ворвавшаяся орава расселась по лианам, выяснилось...
 
 Что у них нет слуха.
 
 Тогда Творец решил помочь им.
 
 Он устраивал грандиозные светопредставления.
 
 В его исполнении рахворачивались невиданные космические арии.
 
 Но все было бесполезно.
 
 Тогда он решил послать на землю пророка.
 
 Первая попытка, правда, провалилась.
 
 (Пророк пошел на завтрак).
 
 Но второй пророк был поистине велик!
 
 Он пришел в этот мир нищ и наг, но он был мудр и он умел слушать музыку.
 
 Он слушал ее, слышал ее и говорил людям: Прислушайтесь!
 
 Но люди смеялись над ним и продолжали искать пропитание.
 
 Он говорил людям: откажитесь от бренного, услышьте Творца, и станете подобны ему!
 
 Но люди не слышали его.
 
 Он говорил людям: Опомнитесь! Творец дал вам жизнь, чтобы вы могли слушать его музыку!
 
 А люди крутили пальцем у виска.
 
 Тогда пророк стал творить чудеса.
 
 Он ходил по воде и исцелял больных.
 
 Он кормил голодных и утешал обиженных.
 
 (Особенно людям понравился фокус с вином).
 
 Тогда люди пришли к нему и спросили:
 
 Кто ты такой, что можешь делать все это?
 
 Он отвечал им: Я - суть посланец Творца, пророк его! Я пришел научить вас слушать музыку!
 
 А! - сказали они, - ну, так бы сразу и сказал. Давай, учи.
 
 И он стал учить их.
 
 Он рассказывал им про музыку, про мелодию, про басы и ноты...
 
 А они внимали ему, и восторженно записывали.
 
 И просили говорить помедленнее.
 
 Он рассказывал им, какая она прекрасная, эта музыка.
 
 А они записывали: прекрасная... Да, как это мудро!
 
 Он говорил им: послушайте, и вы услышите ее!
 
 А они записывали: если прислушаться, то ты услышишь ее... Продолжай, о Учитель!
 
 Он говорил им: она здесь, вокруг вас, вы - часть ее!
 
 А они записывали: она вокруг нас, мы - часть ее... Воистину, благословенны твои слова, о пророк!
 
 Тогда гневался пророк, и рвал их записи, иговорил им:
 
 Да что вы делаете, вы не запоминайте мои слова, а слушайте музыку!
 
 А они с поклоном рвали записи и передавали из уст в уста: нельзя прочитать истинную мудрость, ее надо услышать
 
 Он гнал их в порыве ярости, и с плачем звал их обратно,
 
 И играл для них, и писал для них ноты.
 
 А они называли его Сыном Божиим.
 
 Хотя некоторые все-таки считали, что он только пророк.
 
 А другие вообще не признавали его более, чем просто святым.
 
 А один вообще назвал его всего лишь гением. Его, правда, быстро затоптали.
 
 О Творец! - молил он. Вразуми меня: как я могу объяснить им.
 
 Но творец был в творческом порыве и закрылся в чулане с любимым саксофоном и просил не беспокоить.
 
 Зато студии звукозаписи не дремали.
 
 Они обвинили его в том, что он называет себя гением.
 
 И даже святым. И даже пророком. И даже Сыном Божиим!
 
 Они пришли к нему ночью и спросили его:
 
 Ты ли тот, кого называют Сыном Божиим?
 
 Да, сказал пророк, потому что он слышал музыку и не умел врать.
 
 Ты ли тот, который призывает людей слышать музыку якобы творения?
 
 Да, сказал пророк, потому что он слышал музыку и не умел врать.
 
 Ты ли тот, кто говорит людям, чтобы не знали, но слышали?
 
 Да, сказал пророк, потому что хотел скорее избавиться от назойливых посетителей.
 
 Тогда они сказали: мы возьмем тебя, и будем судить, и осудим, и казним.
 
 Хорошо, - сказал пророк.
 
 Ты не будешь сопротивляться?
 
 Нет, потому что, видимо, миссия моя бесполезна - люди слышат меня, но не слышат музыки...
 
 Хорошо, - сказали они. И взяли они его, и судили они его, и осудили они его.
 
 Тогда пришел к нему Старший Ученик и спросил его:
 
 Хочешь, мы освободим тебя?
 
 Нет, - сказал учитель. Иди - и слушай музыку, ты был моим первым учеником. Может быть, ты услышишь ее.
 
 Хорошо, сказал ученик. Я пойду, и буду учить других слушать музыку - как ты учил меня.
 
 И основал Церковь.
 
 Учитель только заплакал.
 
 Тогда пришел к нему рядовой его слушатель и спросил:
 
 Хочешь, мы освободим тебя?
 
 Нет, - сказал учитель. Иди - и слушай музыку, ты был хорошим слушателем. Может быть, ты услышишь ее.
 
 Твой первый ученик теперь учит других. Я буду слушать его.
 
 О нет! - Только и смог произнести учитель
 
 Хорошо, я пойду по миру, и буду говорить, что твой Первый Ученик неправильно учит людей.
 
 Учитель только заплакал.
 
 Тогда пришел к нему... Гм, кто бы это мог быть?
 
 Тогда пришел к нему... Блин, ну кто же это был?
 
 О! Тогда пришел к нему нищий, которого не пускали раньше слушать его, но он очень хотел. И спросил его:
 
 Хочешь, я освобожу тебя?
 
 Не стоит. Я не знаю тебя, но ты без сомнения способен слушать - иди и слушай!
 
 Я не слышу... Наверное, я слишком нищ, наг и ущербен для этого. Но я могу пострадать за тебя. Давай, я заменю тебя - а ты будешь учить более способных.
 
 Не стоит, - умилился учитель.
 
 Хорошо. Тогда я пойду и попробую услышать музыку, о которой ты говорил.
 
 Слава Творцу! - улыбнулся учитель и с чувством выполненого долга отошел в мир иной, слушать Творца рядом с его троном - и кто знает - может быть, даже подыгрывать ему.
 
 А нищий все не мог понять, откуда доносится тихое и чудесное звучание саксофона.
 
 Он подумал, что ему кажется - ведь он явно слишком ущербен для того, чтобы слышать истинную музыку.
 
 Он пошел по дорогам, просить милостыню. Но иногда - в чудные ночи полнолуния, он слышал, как музыка, величественная и прекрасная, наполняет весь мир вокруг... Тогда он с грустью вспоминал старого учителя и брал в руки губную гармошку, несмело подражая той мелодии, которую он слышал...
 
 А люди слышали его и радовались.
 
 И думали о хорошем. И слушали его, и наслаждались, и даже пытались играть...
 
 И делали хорошие дела.
 
 07-04-2003

Белая Ночь (Нуси, рассказ)

2009-11-12T15:40:12Z

Aldarisvet: Новая страница: « Когда заканчивается ночь, наступает день. Покровы теней исчезают, оголяя сокрытое. Ре…»

Когда заканчивается ночь, наступает день. Покровы теней исчезают, оголяя сокрытое. Резкий свет жжет глаза и коробит душу. День приходит снова и снова, распускаются цветы, трескается лед на реках, просыпаются птицы. Все, непонятное ночью, казавшееся удивительным, необычным, чудным и интересным, обретает объяснение и основу, лишается зыбкости и очарования. Нам нечем восхищаться днем. Нам нечего бояться днем. Мы предназначены для существования днем, но восхищаемся ночью. Солнце дарует жизнь, но преклонение достается Луне. Именно потому Смерть столь красива и очаровательна.
 Косые лучи солнца, окруженные длинными тенями, врывались в узкие улочки. Лишали света фигурные фонари, столь волнующе призывные в вечерних и утренних сумерках. Среди романтических улиц проявлялись бумаги и помои. Тусклая суровость ночных красок обернулась блеклостью. Колебавшиеся в огне свечек цветы на балконах оказались пыльными ромашками. Не стоит гулять по увиденному впервые городу ночью, если нет желания обрести утром разочарование.
 Тотелькопф на Марене, древний город – всего лишь жалкий поселок. Руин древних замков в окрестностях больше, чем в нем домов. Четыре кривых улочки, ратуша, казарма, десяток лавок и свеженький, словно с картинки, Храм. Сейчас на улицах никого нет, ветер носит липкую паутину и запахи гниения. Солнце играет бликами на битом стекле. Коты выползают на крыши. Голуби клюют разваливающуюся мостовую. Восходит солнце, наступил день.
 Я выхожу на главную площадь, длинная стрелка на часах ратуши со скрипом подкрадывается к цифре двенадцать. Звонарь с пропитым лицом бочком пробирается по пустынной площади, постоянно оглядываясь через плечо, к башне с колоколами.
 Птицы начинают чирикать охрипшими голосами, тени становятся чуть короче. Где-то на грани слышимости звенит колокольчик молочника. Кричит петух, начинают переругиваться дворцовые собаки. Длинная стрелка доползает до наивысшей точки циферблата, замирает на секунду и срывается вниз под гулкие удары колоколов. Где-то на пятый удар распахиваются ставни, на седьмой удар из огромного количества окон начинает слышаться ругань и не чистосердечные пожелания добренького утречка и долгих лет жизни. Городишко оживает. Над казармами двое солдат в пижамах и с алебардами, громко икая и почесываясь, поднимают одно за другим три знамени. Первое – Черное с Серебреной Звездой Богини. Новое, свежее, блестящее, оно как тряпка провисает на слабом городском ветру. Второе – Красное с желтой головой дракона в профиль. Это старое знамя города Тотелькопф, подаренное ему или Лурном, или Алькаазаром, или другим великим королем древности. Третье – снова черное с Золотыми Львами. Знамя Аннатари короля Нгара.
 Вот уже распахиваются двери и заспавшиеся горожане, с детьми на руках устремляются к Храму. Туда же проследую и я.
 Дверь низенькой таверны с вывеской «Злой Кабан» открывается, из неё показывается содержатель таверны с семейством, за ним два каких-то купца с золотыми цепями на шеях и дворянин с альброкским клинком за поясом. Они как-то странно косятся на меня, раскланиваются и торопливо спешат вперед, очень мило все вместе переваливаясь на коротеньких ножках. Дворянин долго приглядывается и подходит все ближе. На вид ему лет сорок, пивное брюшко тесно затянуто в сюртук темно синего цвета. Бородка коротко стрижена, глаза глубоко посажены.
 - Добрый День вам сэр рыцарь и твердой руки.
 - И вам доброго дня и великих свершений.
 - Позвольте представиться, я Дортмунд, барон аэнедд’Вейлтз.
 - Я - Шархар аэнедд’Шархар, командор Ордена Черной Луны.
 - О, примите мои заверения в уважении, ваше могущество.
 - Не стоит, вы меня не знаете, уважать ещё не можете. Максимум вы уважаете Орден и Звание.
 - Конечно, но в то же время надо быть человеком незаурядным, чтобы звания такого добиться. Впрочем, это сильно смахивает на лесть.
 - Смахивает.
 - Я не хотел. Впрочем, позвольте спросить, раз уж такой случай представился, - на его лице появился проблеск интереса, - зачем эти обязательные ранние утренние молитвы каждый день? Очень не удобно и, в конечном счете, посещаемость молитв не означает истинной веры.
 - Вы правы, но Вера, ради которой приходится чем-то жертвовать, жизнью, счастьем или на худой конец сном, оставит свой отклик в сердце. Страсть, Веру, Преклонение, или Ненависть. А это чувства сильных людей. И пробуждение их – наш святой долг пред Дремлющей. Религия, которая не требует жертв, рискует остаться для большинства обывателей просто ещё одним элементом их никчемной жизни, таким как поездки к престарелой тещё, заполнение бланков о выплате налогов и непременной жареной индейкой на Новый Год. К тому же никто их не гонит. У нас в стране свобода вероисповедания. Не так ли?
 - Так-то оно так, но, не ходя к алтарю, они рискуют однажды оказаться на нем. И милая очаровательная жрица немного поранит их ритуальным кинжалом. К тому же ненависть не слишком приятное для властей чувство.
 - Зато это чувство, а не животная потребность. Пусть ненавидят.
 За очередной петлей, сделанной улочкой, раскрылся вид на Храм. На ровной, мощеной черным камнем площади высилось здание из белого мрамора. Широкие ступени со всех сторон вели к площадке с серебряным алтарем, окруженным высокой колоннадой, поддерживающей резной купол, венчанный крестом Богини. Вокруг колонн стояли флагштоки, на которых развивались черные и красные вымпелы. Из-под купола едва слышно доносились мелодичные звуки органа. Вокруг ступеней на расстоянии вытянутой руки с алебардой уже стояли солдаты в парадных черно-золотых мундирах. К площади сходился народ, горожане: ремесленники, подмастерья, слуги, домохозяйки, дети. Сходились крестьяне, бородатые, неумытые, они с ночи ехали из соседних деревней на телегах и повозках или сбивали ноги в кровь, путешествуя пешком. Чуть в отдалении возле восточного портала алтаря стояли дворяне из соседних замков с семьями. Пестрота гербов раннего Темного Королевства уже сменилась тусклой цветовой гаммой. Геральдический черный и багровый с вкраплениями золота и серебра господствовали в их облике.
 На площадь выбегали последние опадавшие, спешно поправляя детали одежды. Солнце выглянуло из-за домов и уронило частичку своего света на алтарь. В музыке органа послышались торжественные ноты. Вышли четыре жрицы, в черных тонких платьях, контрастирующих с теплыми осенними костюмами толпы. Главная из них, по виду ещё девочка, подняла подкрашенные черным глаза к небу и, раскинув руки, запела.
 
 
 Я не разум, не сила, не личность, не чувство,
 Я не небо, не земля, не металл.
 Я - сосуд для воли Её!
 
 
 Толпа хором забубнила: «Я - сосуд для воли её!» Музыка органа превратилась в горделивый и торжественный гимн. Двери казарм распахнулись и двое гвардейцев вывели на солнце девушку в белом летнем платье и повели к колоннам. Толпа с благоговением посторонилась с их пути. Какая-то мать прикрыла глаза ребенку. Какой-то юноша прикусил губу и сжал кулаки. А какая-то женщина тихо в кулак улыбнулась. Кто-то алчно потер руки.
 
 
 Я не имею ни рождения, ни смерти, ни жизни.
 Нет ничего у меня: ни матери, ни отца.
 Я- сосуд для воли Её!
 
 
 Девушка, до того, словно кукла, поднимавшаяся по ступеням вдруг начала дергаться, закричала: «Мама! Мама! Помогите!» Но её крик утонул в звоне органных труб. Гвардейцы стиснули зубы и с усилием поволокли её вперед. Слезы потекли по щекам какой-то старушки. Букет белых кабарброкских ромашек, прочертив правильную дугу, упал к ногам девушки. Подростки во все глаза уставились на прорехи её рвущегося платья. Какие-то два старика обменялись свертками и пожали друг другу руки. Молодой человек, одетый, как дворянин, поднимая упавший платок незаметно передал записку, свернутую в трубочку, соседней девушке и был вознагражден благосклонной улыбкой. На краю площади трое крестьян тайком от сборщиков податей продавали телегу репы приезжему купцу.
 
 
 Я пребываю за пределами воображения, у меня нет формы.
 Я нахожусь за всеми проявлениями жизни.
 Я- сосуд для воли Её!
 
 Девушка безмолвно легла на алтарь, вторая жрица обнажила ритуальный кинжал и подняла его, любуясь игрой лучей на его лезвии. Толпа замерла в ожидании, Кто-то прикрыл глаза, кто-то наоборот стал подпрыгивать, чтобы лучше видеть. Кто-то подавился булочкой, а кто-то смачно высморкался.
 
 
 Я окружен божественной силой, я лечу выше звезд.
 Я не боюсь оков, я на свободе, всегда на свободе.
 Я сосуд для воли Её!
 
 
 
 Кинжал плавно опускается, сверкая и искрясь. Девушка выгибается и замирает, её платье окрашивается красным. Из специальных желобов в алтаре начинает течь кровь, жрицы подставляют хрустальные чаши и наполняют их. В толпе начинается давка, все стремятся оказаться поближе к чаше с живительной влагой. Слышится слабая ругань.
 Жрицы обходят с чашами окружающих, даруя им по глотку крови и частичку магии, исцеляющей через кровь жертв от недругов и старости.
 Все начинают расходится. Какой-то ребенок, проходя мимо меня, говорит:
 - Мама, а зачем её убили? Это же плохо. И почему я должен пить её кровь? Так противно, и тетю жалко.
 - Молчи сынок, - мать оглянулась на меня, - ну убили, зато ты теперь здоров, и больше кашлять не будешь. Скорее пошли завтракать.
 
 Как я люблю такие маленькие городки. Какое неземное очарование они в себе несут. Эти бесподобные обыватели, эти крестьяне, жрицы, которые сразу после обряда спешат к речке с полотенцами и щетками, чистить ритуальные чаши.
 Жаль только, что нынешняя главная жрица Тотелькопфа слишком не опытна, а то картина получилась бы просто феерической. Впрочем, именно в этом и заключается моя сегодняшняя задача: выяснить обстоятельства смерти леди Оливии и покарать убийц.
 Для начала стоит зайти в её комнаты. Они должны располагаться как раз под алтарем. Поднимаюсь по ещё не до конца отполированным обувью прихожан ступенькам к колоннаде, отодвигаю в сторону гвардейца, ребенка, во все глаза глядящего на мои доспехи и оружие, раскрываю дверь в центральной колонне и по узенькой винтовой лестнице спускаюсь вниз. Пригибаясь под низкой балкой, я вхожу в уютный холл. Это круглое помещение с низким белым потолком, находящееся точно под алтарем и колоннадой. Белый пол идеально чисто вымыт, на стенах висят недавно нарисованные иконки, кресты и кинжалы. Четыре дубовых двери расположены в разных концах помещения, из одной пришел я, две других закрыты, одна – опечатана. Возле одной закрытой двери стоит старенький деревянный книжный шкаф. Вот интересно, что они читают, неужели там только религиозные тексты? Итак, «Символ Черной Веры» Издание Антрогаллы, год 894, «Списки с копий Манускрипта Воинов» Издание Антрогаллы, год 811, «О Жертвенных Кинжалах», довольно новая работа ремесленника Гиго Капета из Дарвейна, 908 год, «История Темных Культов, а в особенности Культа Селении. Поклонение Князю Тьмы», университет Лякримы год 860. Ага, вот это уже интереснее: «Каталог Тааркханской Косметики», «История сэра Лорса и леди Сессиль», «Роланд Карстейн и демоны Восточных Морей». И, конечно, самая зачитанная книжка этой библиотеки: «Как выглядеть привлекательной и приобрести множество поклонников», Вельтуйская свободная пресса, год 907. Больше вроде ничего интересного в холле нет.
 Зайдя в первую из дверей, вижу столовую. В углу кладовка, какие-то свертки, мешок картошки, немного бижутерии. В центре стол, на нем почти догоревшие свечи и неубранная посуда после завтрака. На стенах полки с посудой и интересной коллекцией глиняных фигурок. Посреди стола записка: «Купить пару новых кинжалов, книгу «Слово Богини», черную помаду и пять килограмм картошки». Слова «помада» и «картошка» зачеркнуты.
 За второй дверью – спальня. Стоит четыре одинаковых кровати. Гнутые резные ножки, высокое изголовье с серебряными черепами, интересно, им, наверное, каждую ночь снятся кошмары. Три кровати пребывают в художественном беспорядке, развороченные перины, скинутые на пол одеяла. Что интересно, подушки порваны во многих местах, интересно, не ужели они, как и мы во время нашего ученичества, дерутся подушками? Одна кровать чисто прибрана, из-под подушки выглядывает плюшевый носорог. Здесь живет отличница, видимо именно она исполняет обязанности главной жрицы.
 Так, теперь последняя дверь. Она опечатана и заперта чарами. Раскрыв её, вижу темную комнату со светящимся черепом грифона под потолком. Полагаю, он - боевой трофей. Череп дружелюбно и гостеприимно улыбается, его огромный потрескавшийся клюв чуть приоткрыт, глаза горят. Больше ничего не видно.
 
 В холле множество свечей, несколько из них вполне можно позаимствовать. В их свете комната преображается. Черный мраморный пол покрыт вязью золотого узора, Красные стены плавно переходят в белый потолок. Посреди комнаты стоит Алтарь с чашей засохшей крови. У дальней стены кровать с высоким балдахином, на ней завернутое в ткань и законсервированное Словом Сна тело. Это, должно быть, и есть Оливия. У стены стол, на нем книги. «Символ Черной Веры», «История Ордена Ограждающего Света», «Учение Отца Света». Раскрыта книга «Черная Вера. Ответы на вопросы». Странная подборка, просто подозрительная. Раскрыта книга для новообращенных, написанная чтобы укрепить их в черной вере и избавить от сомнений. В углу стоит длинный тонкий меч, на нем снова кровь. Все интересней.
 Слышен стук каблуков по ступенькам, обитательницы возвращаются с речки. Стоит выйти, поприветствовать их.
 - Доброго дня вам, могущественный командор и твердой руки, - короткий реверанс.
 - Доброго дня вам и ясности мысли, - полупоклон.
 - Ваш визит – большая честь для нас, мы в вашем распоряжении. Я леди Вайэрен, со мной леди Неридель, леди Зайна и леди Анна.
 - Волей Первого Командора и Черного Короля я прибыл в Тотелькопф выяснить причины смерти леди Оливии и покарать виновных.
 - Воля их – музыка наших сердец, мы в вашем распоряжении.
 - Итак, расскажите мне все, как это было.
 - Извольте, - заговорила одна из них, леди Вайэрен, главная жрица, - Пять восходов дневного светила назад мы все спали в наших покоях, а в два часа ночи были разбужены страшным порывом ветра, несмотря на то, что находились внутри закрытого помещения. Дверь с грохотом выбило, ветер разворотил все вокруг, сосуды с кровью разорвало изнутри. Мы бросились в холл, там по стенам и потолку плясали призрачные неясные огоньки, бушевал ветер, а из дверей Оливии виделось ярко-красное сияние. Мы ворвались туда и увидели две объятые молниями и белым пламенем фигуры в доспехах, и Оливию, слабо улыбающуюся, с раскинутыми руками и кровью, текущей из нескольких рубленых ран. То, что мы увидели, было просто подобно какой-то картинке из детской книги ужасов. Буквально через несколько секунд обе фигуры, вместе с доспехами, обратились в жалкий пепел, а ещё через две минуты Оливия умерла. Вот и все, что мы можем сказать, - она скромно потупила глаза. - Сдается мне, что вы многого не договариваете.
 Одна из них, похоже что леди Анна, быстро огляделась, раскрыла рот, попробовала что-то сказать, но её соседка толкнула её и скороговоркой сама произнесла:
 - Это все, что мы можем, что мы имеем право сказать. Клятва молчания держит нас. Ну что же, поиграем в детектив.
 - Перед смертью, за эти две минуты леди Оливия что-нибудь говорила?
 - Да, - заговорила Вайэрен.
 - Что?
 - Клятва молчания, данная умирающей леди Оливии, не дает нам права ответить на этот вопрос.
 - Хорошо. Кто были эти люди, чьи догорающие останки вы застали в комнате Главной Жрицы?
 - Мы не знаем, кто это был. Впрочем, на них были вроде бы неплохие доспехи.
 - Вы знаете, почему они могли бы напасть на леди Оливию?
 - Да, но вновь мы не можем ответить.
 - Вы хотя бы понимаете, что клятва, данная вами, не дает мне никакой возможности разобраться с указанной проблемой. Лишает меня, всех нас, возможности совершить справедливое возмездие? Я не смогу покарать убийц.
 - Да, все это нам прекрасно понятно, и мы сожалеем, что не можем помочь. В то же время та информация, которой мы обладаем, может оказаться страшной и наносящей тяжелый удар по нашей Черной Империи.
 - Страх – заслуживает смерти. Правда – должна быть услышана, ибо отсутствие правды –есть ложь. Я не боюсь правды.
 - Отсутствие правды, - леди Вайэрен слабо улыбнулась, - это не ложь, а всего лишь отсутствие правды. Не стоит мне говорить о основных заповедях, я их отлично знаю. Все мы их отлично знаем. Но также мы знаем, что должно стремиться быть сильными, а эта тайна, будучи раскрыта, сделает нас слабыми.
 - Получается простая игра словами. Просить нарушить клятву вас я не буду. Может вы хоть посоветуете, как найти и наказать виновных?
 - Мы мало искушены в подобных делах. Но вот что нам известно, из тех, кто обладал магией, достаточной, дабы раскрыть врата Храма, когда мы спали, никто не покидал город, мы установили Слово Поиска Чар. А такой человек должен был быть, и он не был среди тех, убитых. Ищите его и найдите.
 - Это все, что вы можете подсказать?
 - Да. Мы долго думали, и более ничего предложить мы не можем.
 - Хорошо, я пойду его искать, а вы мне напоследок вот что скажите, только не хором, а каждая из вас по очереди, и глядя мне в глаза, каждая ли из вас уверена в том, что вы правильно поступаете, скрывая тайну от меня?
 Итак все они отвечают «Да», но леди Анна – последней и с видимыми колебаниями. Вряд ли она лжет, скорее не уверена. Над этим стоит поработать, а пока стоит прогуляться по верхнему городу. Взглянуть на жителей, определить колдуна.
 - Удачи вам и Силы и острых клинков.
 - Удачи вам и Силы и победы над врагами богини.
 
 Город в полдень был похож на аквариум с золотыми рыбками. Разве что вместо воды – дым печей, гарь ремесленных мастерских и солнце, которое оголяло равнины светом, но обделяло теплом. Сила Света традиционно в тепле, и холодный Свет обречен на затухание. Да, а рыбки были совсем не золотые. Кто бы мог быть преступником?
 
 - Вы знали леди Оливию?
 Дрожащие губы, опущенный взгляд, старик-кузнец: «Да, конечно, сэр рыцарь, великим она была человеком, мы все любили её».
 
 - Вы знали леди Оливию?
 Немытая голова, бегающие глаза, перегар изо рта, крестьянин: «Нет, благородный господин, мы тута не местные, вот картофелем торгуем, пошлины-то уплачены».
 
 - Кто мог бы в городе не любить леди Оливию?
 - Она была другом для всех, благородный господин, все уважали её и ценили.
 - Даже те, чьих родственников она приносила в жертву?
 - Ну… не знаю…
 - А какое наказание в нашей великой стране за ложь вы знаете?
 - Я… да, знаю.
 
 - Кто в городе занимается магией, кроме жриц Богини?
 - Сэр, мы простые ремесленники, ничего мы не знаем. Хотя вот Глава нашей гильдии, старый Фрико, говорят иногда, баловался с такими вещами, что самое милое дело было бы его в жертву… того, ножичком-то…
 
 - Эй, парень, ты знал леди Оливию? – может хоть ребенок скажет хоть что-то разумное.
 - Да, господин. Я часто смотрел на неё на утренних молитвах.
 - А ты можешь сказать, кто её здесь не любил?
 - Да не любили-то её почти все. Боялись и ненавидели. А вы приехали покарать её убийц?
 - Да. Кто, по-твоему, был в силах противостоять ей здесь?
 - Я думаю никто, кроме разве что гостей города.
 - Ты кого-то подозреваешь?
 - Да, сэр, но вы маме не скажите, что я вам рассказал?
 - Нехорошо утаивать что-то, мальчик. Это недостойно и несет в себе слабость. Будь готов встретить угрозу наказания с поднятым лицом. Говори.
 - Вам легко так сказать. На словах-то я сам все понимаю. Но мать, она накажет меня и будет плакать потом, что она меня воспитывает, а я вот…
 - Если твоя мать хочет вырастить из тебя достойного человека, то она будет гордиться тобой, когда увидит в тебе смелость и честность.
 - Хорошо, я скажу. Они приезжали пару раз поздними вечерами, прикидываясь крестьянами и бродягами. Останавливались прям в таверне. Один из них заходил к матери, это её троюродный брат. 17 лет назад он бежал в Стаххард, и с тех пор от него вестей не было, а тут вернулся. Принес гостинцев, поговорил с мамой, она плакала, кричала на него, а потом смеялась. А потом дядя удел, а перед уходом назвал маму дурой, сказал, что она забыла, что такое честь, долг и любовь к родине. Мама потом всю ночь не могла уснуть. Грустила. Я думаю, что дядя злой. И я ведь не предаю никого, говоря с вами?
 - Нет. Ты поступаешь достойно. Но знай, что когда ты вырастешь, ты должен будешь сам защищать тех, кто тебе дорог, кому ты чем-то обязан. Ты должен будешь заставить их платить за каждое слово, за каждую мысль за каждый взгляд, кажущийся тебе не достойным. А пока же учись и тренируйся.
 - А я и учусь. А можно мне будет к вам в Орден?
 - Учись, тебе обязательно представится случай доказать свои достоинства. А пока скажи, будут ли они сегодня и были ли они здесь пять ночей назад?
 - Раз, два… четыре… Да, были. Но не знаю, будут ли. Если увижу, постараюсь вам сказать, а где вас найти?
 - Казармы, комната для гостей.
 
 Я воин Империи, где правит всем ночь, но что-то последнее время она стала слишком похожа на день. Интересно, отличается ли этот городок от Вельтуйского или Эльмерского? Архитектура та же, люди – те же и интересы – те же. У нас стоит вместо их лживых церквей Храм. Но людям-то все равно. Воспринимают они это одинаково. У нас кровавые жертвы, но у нас, благодаря черной магии и силе закона ниже преступность, в том числе убийства. К ому же часто в жертву приносятся люди шестидесятилетние, иждивенцы, то есть общество ничего не теряет, а национальный продукт на душу населения растет. Гляжу в окно казармы, и мне кажется, что мы ничем не отличаемся от них. Солнце умирает, окрашивая своей красной кровью облака. Восходит луна. Наступает ночь.
 Белая Ночь – обман. Ты ждешь темноты, но приходят лишь сумерки. Ты ждешь покоя, но приходит тревога. Белая ночь страшна, как затянувшееся солнечное затмение, неожиданна, хотя приходит снова и снова. О, Великая Богиня, пусть же ночь в Аннатари будет черной.
 
 - Сэр Рыцарь, - мальчишка с которым я говорил днем, врывается в дверь, - они пришли… И идут к Храму. С оружием.
 - Спасибо. Ты молодец. Найди меня утром. А сейчас мне пора.
 
 Я успел как раз вовремя. Драка была в самом разгаре. Храм в свете десятков факелов выглядел много величественней. Метавшиеся огни высвечивали то одну, то другую часть здания. Длинные лунные тени протянулись вдоль площади. Множество трупов живописно развалились на площади как фиалки на клумбе. Звон мечей, когда я подошел, уже затихал. Последние трое стражников еле держались возле алтаря и с трудом отбивались от наседавших противников. Их осталось более десятка. В отличных блестящих доспехах, с современным оружием они выглядели превосходно. Возле храма высилось две фигуры на конях, длинные пики с белыми вымпелами были устремлены в небо. Они уверенно переговаривались. Неужели Орден Ограждающего Света?
 
 - Благородные серы, я счастлив, что вы здесь с оружием в руках. Именем Великой Богини, вызываю вас на бой.
 - Смотрите, ещё один. Взять его. Осторожней, он – рыцарь.
 
 Жаль, просто заграничные бродяги. Жестокая кара ждет их.
 
 Нет здесь света,
 Боль обета
 Бьется с силами рассвета.
 Нет здесь неба,
 Только вера
 Здесь прекрасна, жизнь же сера.
 Гнев разбужен
 Спор – не нужен
 Молнией теперь разрушен.
 
 
 Вспышка света, грохот среди далеких туч – вот ваше будущее. Вам стоит гордится им. После жизни между помоек и луж, вы нашли смерть от чистой молнии.
 
 - И подняла Она руку, говорят предания, и задрожали основы гор. Как дрожите теперь вы. И гремел её голос среди штормовых облаков: «Здесь будет воздвигнут мой Храм!» И обратились деревья в колонны, а облака в купол крыши. Вам же такая сила не доступна.
 Я чувствую каждый ваш вдох, каждую частичку пота, каждую прореху вашей брони, каждый ваш рвущийся сосуд, разбрызгивающий кровь на мой меч. Я чувствую ваш страх и ваше восхищение. Я чувствую вашу боль. Я знаю. Я тоже был таким же. Я был человеком. Когда-то. Как и вы когда-нибудь меж пыльных могил обретете в прошлом ваше человеческое будущее, ваше человеческое предназначение – жить и умереть.
 - Сверкнули в её глазах молнии, и все небо засияло знаменами. «Отсюда пойдут вперед мои воины. Здесь начнется война.» Теперь её война коснется вас.
 Я презираю вас, когда вы бежите, бросив своих раненых товарищей. Вы ответите сполна за каждое предательство. Вы знаете. Жаль, что чувство собственного могущества вам не доступно, ибо один, обретя силу никогда не откажется на неё, променяв за жалкую жизнь.
 - Она опустилась на колени, взяла горсть земли и бросила её в воздух, подарив ветру. «Такова же будет судьба моих врагов. Лишь в ветре перемен сохранится память о них»
 Больше вроде бы нет никого. Все снаружи мертвы. Хотя кто-то, я видел, сумел прорваться внутрь. Последуем же за ними.
 - Сэр, осторожно! – знакомый детский голос.
 Я как раз успел вовремя обернуться, чтобы поймать стрелу в сочленение доспехов. Арбалетчик отбросил арбалет, замахнулся мечём на ребенка и получил мою молнию в затылок. Он красиво дернулся, весь задрожал и раскинув руки упал на лежащего рядышком сотоварища с головой, разрубленной на две ровные половинки.
 Стрела зацепила легочную артерию, впрочем, совсем чуть-чуть. Я наклонился над ближайшим трупом, срубил ему голову, выковырял её из шлема и насладился живительной влагой её крови. Голова мило улыбнулась и укатилась в темноту. Сразу стало легче.
 - Сэр рыцарь, вы живы?
 - Спасибо, парень. Да, меня зовут Шархар, так ко мне и стоит обращаться, а не «сэр рыцарь». Со мной все в порядке, сейчас минуты три отдохну и пойду дальше. Вот, возьми эту стрелу на память. И беги домой.
 - Удачи вам.
 
 Я прислонился к колонне, боль потихоньку стихала, пульсируя на кончиках пальцев. Огляделся вокруг: площадь была абсолютно пуста, какие-то тени мелькали в соседних переулках. За какими-то ставнями горел свет. Думаю, что все местные жители сейчас стояли в темноте своих комнат и исподтишка глазели на меня. Из подземелья Храма поднимался запах паленого, похоже, жрицы справились с оставшимися противниками без меня. Молодцы. Снизу доносились вперемешку с эхом их голоса, постепенно беседа становилась громче и интереснее.
 - Ну вот мы и победили их. Так сказать первое применение нашей магии. По-моему отлично.
 - Да, особенно мне понравилось, как задергался этот, в белом шлеме, вон до сих пор выражение ужаса на лице.
 - Да, просто Супер, хотя вон тот – тоже ничего.
 - Так-то оно так, но вон Зайну ранили. В следующий раз мы, возможно, так легко не отделаемся. Вайэрен, мы должны рассказать все этому командору.
 - Молчи, Анна, ты хоть понимаешь, что тогда будет?
 - Да, многое изменится, но ведь мы все знаем, что ложь заслуживает смерти, но многое из того, что составляет основу Культа Черной Богини – как оказалось Ложь.
 - Не стоит воспринимать видения леди Оливии как истину. Более того, в предсмертном бреду она могла ошибиться.
 - Не могла, ты сама знаешь это.
 - Знаю. К сожалению… Но вот какой ещё аргумент, слабость-то тоже заслуживает смерти, а это знание, будучи общедоступным и примененным в жизнь сделает нас слабее.
 - Не факт…
 Интересно, почему наша жизнь полна постоянного решения подобных задач. Достойно ли это? Верно ли поступить так? Не будет ли что-то лицемерием или слабостью.
 - Я говорю, мы обязательно должны рассказать все командору.
 Голоса приближались. Слышался стук туфель по лестнице.
 - Только попробуй. Тогда такое случится!.. Ой, мои приветствия, сэр Шархар, вы ранены? Вам плохо?
 - Плохо вот этим милым людям, развалившимся вокруг. Они просили передать вам привет.
 - Вы просто очаровательны, спасибо за оказанную помощь.
 - Всегда пожалуйста, мой долг пред Дремлющей звал меня. Вы же теперь все мне расскажите о видении леди Оливии.
 - А… Ну… Мы вынуждены отказаться.
 - Именем Великой Богини и Силой, данной мне Орденом Черной Луны, Законом, дарованным Властелином, я повелеваю: говорите, все, без утайки, без… Ложитесь!
 Как не вовремя появились эти всадники с арбалетами. Снова засвистели стрелы, засверкали молнии. Интересно, а в городе вообще есть стража? Гарнизон какой-нибудь? Вот ещё, хотелось бы знать, откуда берутся такие толпы агрессивно настроенных вооруженных людей здесь, в двухстах милях от границы. Столь метких и хорошо тренированных.
 Я произнес Слово Черного Рыцаря, и зашагал в их сторону. Пара из них направила на меня кавалерийские пики и начала разгон. Остальные продолжили перестрелку со жрицами. Ненавижу драться, стоя на земле, против конников, думаю все пешие воины, не оснащенные пиками, меня поддержат. Я встал на одно колено, закрылся щитом и стал ждать. Вскоре первая пика ударила в мой щит, я почти опрокинулся на спину, но сумел таки перерубить ноги его коню, потом перекатился вбок, уклонившись от второго копья, развернулся к первому противнику. Он уже поднялся, и отбросив копье шел на меня с мечем и щитом. О, так значит поединок.
 - Защищайтесь, благородный сэр.
 - Я принимаю ваш вызов, Тьма приходит всегда!
 Два верхних удара, удар под щит, блок, парочка раздражающих щелчков в щит, еще одна серия ударов. О, он, кажется, начинает потеть и уставать. Не сильный противник. Атака, блок, длинный выпад. Блок второго атакующего, который любезно подкрался сзади поучаствовать в честном поединке. Два шага вбок, нижний удар, парочка обманных выпадов, и вот он, долгожданный удар в колено. Один – обездвижен. Теперь второй. Две серии быстрых ударов, отход, ещё одна атака и он – мертв. Теперь можно оглядеться. Битва прошла более чем неудачно, похоже, что теперь моя миссия провалена, все жрицы мертвы. Противников осталось трое: двое рядовых и командир, тот, кому я прорубил коленку. Солдаты помогали ему подняться, но при моем приближении с криками побежали, вскочили на коней и ускакали. Рыцарь же, стоя на колене грустно и со злобой глядел на меня.
 - Что ж, теперь поговорим, мой несчастный друг. Как нога, болит? Вижу, болит, это хорошо. Теперь, будьте так любезны, представьтесь и расскажите, что здесь у нас происходит.
 - Я Эотред бывший барон Краса, иммигрант. А вы?
 - Шархар аэнедд’Шархар, командор Ордена Черной Луны. Безмерно рад знакомству.
 - Шутить изволите? Простите уж, тяжело вести светскую беседу с прорубленной ногой.
 - Терпите, друг мой, и вам это зачтется. Будьте сильнее вашей боли. Вы лучше скажите, зачем вы все это устроили.
 - Да, с превеликим удовольствием. Позлорадствую в последний раз. Дело в том, что у леди Оливии было видение. Истинное и очень важное. Это я узнал из своей агентурной сети. Видение касалось того, что та форма, которую приняло поклонение Богине в Аннатари, во многом не верна. Само собой, в Астахари ситуация с Селенией не лучше, но это отклонение от темы этой куртуазной беседы. Итак, раскрытие сути этого видения привело бы к тому, что прекратились кровавые жертвы и жестокость везде в Аннатари. А я не хочу этого.
 - Какая волшебная сказка. Первый вопрос, почему я должен верить, как-то ваши слова бездоказательны, второе, вы же против кровавых жертв, так зачем все это вам нужно. И третье, и самое главное, если вы так старались сокрыть эту информацию, так зачем вы мне все это рассказываете. Какое-то противоречие я вижу.
 - О, все очень просто, позвольте, я расскажу вам, Извините, что говорю невнятно, нога у меня чуточку болит, так вот. Первый ответ: не верьте, пожалуйста. Я ведь просто злорадствую. Второе, самое главное. Дело в том, что Черный Режим в Аннатари, подчиненный почти бессмертной элите почти всесилен и способен подчинить себе всех и все, если бы не одно «но», пока идут кровавые жертвы, вы никогда не обретете поддержки населения, даже при самых справедливых законах, самой качественной медицине и так далее. Потому уничтожить вас можно лишь тогда, когда весь народ поднимется на справедливую войну против вас, и поведем его мы.
 - Справедливую ли? Да ещё и вместе с вами, в то время как вы жертвуете их жизнями ради вашей победы. Так ли вы заботитесь о благе народа?
 - Даже тысячи жертв допустимы в борьбе против вас.
 - Как-то это слишком по-нашему.
 - Ну и пусть, это всего лишь игра слов в устах жестокого убийцы.
 - Да. А ваши слова – ложь в устах лгуна. Почему вы говорите это мне тогда? Объясните мне это противоречие.
 - Вот вы сразу и обвинениями кидаться. Говорю я потому, что одних моих слов вам не достаточно, а доказательств у вас нет. Они есть у меня, и вам их не получить.
 - А вот это вы очень зря сказали. Знаете ли, у нас очень чудные и дивные камеры пыток, вам там понравится. Там вы все расскажите и укажите местоположение всех ваших доказательств.
 - Это вряд ли.
 - Нет-нет, всякий расколется после нужного количества процедур.
 - Если доживет до них.
 Эотред метнул меч, я пригнулся и он угодил в ребенка, непонятно как и откуда оказавшегося у меня за спиной. Видимо подкрался понаблюдать за концом битвы. Пока я оборачивался, барон перерезал себе горло кинжалом и с хрипом повалился на мостовую.
 Моей магии хватит, чтобы спасти лишь одного из них. Кого, барона Эотреда, катающегося по мостовой с профессионально перерезанным горлом, знающего очень важную для Аннатари информацию, или ребенка, с мечем наполовину торчащим из живота, наполовину - из спины, незнакомого, пару раз помогшего мне, никому никогда не нужного. Нет времени думать. Ребенка.
 - Пей, малыш, сейчас ты почувствуешь прилив сил и здоровья. И в дальнейшем кровь будет тебе любимым лакомством. Пей.
 
 Я знаю, ты, Великая Богиня, читаешь эти строки, ты видишь все мои мысли, понимаешь все мои действия и побуждения. Ничто не сокрыто от тебя. Ты играешь мной как игрушкой, направляешь на поступки, не свойственные мне. Лишаешь меня своей жизни. Порой, теперь совсем редко, моя настоящая сущность пробуждается. Она совсем не такая, какая видна снаружи. Отпусти меня. Хватит мучить. Ты же знаешь, сам я не найду сил, чтобы уйти.
 
 
 Я не разум, не сила, не личность, не чувство,
 Я не небо, не земля, не металл.
 Я - сосуд для воли Её!
 
 
 Почему я спас его? Какова была от него польза? Зачем я это сделал? Странный, глупый поступок. Был ли я слаб и открыт для ненужных эмоций?
 - Вы спасли меня. Спасибо…
 - Не за что. Отдыхай.
 - А я стану Черным Рыцарем?
 - Скорее всего. После долгих лет труда. Меня, я уже говорил, зовут Шархар, а тебя?
 - Меня зовут Артур.

Рассеченное сердце (Нуси, рассказ)

2009-11-12T14:29:05Z

Aldarisvet: Новая страница: « “Люди выбирают себе одежды, выбирают дорогу, выбирают спутников. Короли опр…»

“Люди выбирают себе одежды, выбирают дорогу, выбирают спутников. Короли определяют судьбу не только свою, но и своего народа. Боги в стремлении к своим непонятным целям распоряжаются жизнями и смертями целых континентов. Готов ли ты поднять руку на основы мироздания?” 
 
 
 Череп с Лазарем рассказали, что восточная башня Черного Замка рухнула, что Первый Командор сразил Принца Демонов, но и сам скончался от ран. Многие видели, как море обрушилось на сушу, а города обратились в пепел. Мраморная статуя Богини в Антрогалле взмахнула крыльями и улетела в небо, пробив брешь в куполе храма. Гонец с юга рассказал, что зеленокожие окружили вторую армию, а граф Дитрих принял служение Хаосу. Хохотун мертв, сэр Торвус тяжело ранен. Корабли-Призраки были атакова ны морским чудовищем. Барельефы в Аннуне истекали слезами. В Пустошах Мона сэр Дорн видел призрака в светящихся белых одеяниях. Солнце впервые за тысячи лет проглянуло сквозь свинцовый туман, и в его свете в небесах все увидели, как норлок бился мечём и магией против двух красных драконов.
 
 Но все это всего лишь жалкие и никчемные события. Правда в том, что ложь нашла путь к сердцам и тех, кто живет в Стране Свинцовых Туманов. Высокие идеалы оплеваны, а в рыцарях вновь пробудилась человеческая сущность. Я ненавижу этот мир.
 
 Двенадцатого числа я прибыл в Замок Глиняных Богов. Со мной было восемь аннатарийских дворян, тех, что изъявили желание путешествовать со мной.
 
 В крепости царила необычная, лихорадочная суматоха и растерянность. Здесь, на границе с Западным Миром всегда дежурили лучшие офицеры и воины, самые верные и преданные. Они до сих пор не могли поверить, что у них на родине, в великой стране возможен мятеж. Они все надеялись, что это какая-то дикая ошибка, что мятежные графы признают свое поражение, а демоны вновь будут изгнаны. Я тоже пережил нечто подобное когда-то. Я уже знаю, что люди везде одинаковы.
 
 На следующий день я собрал человек шестьдесят самых боеспособных воинов и выехал на Туманные Равнины.
 
 Ещё через день мы наткнулись на отряд зеленокожих, штук эдак в сто восемьдесят. Они куда-то быстро бежали беспорядочной толпой. Абсолютно не обученные, вооруженные чем попало, ржавыми саблями, тааркханскими гладиусами, самодельными копьями и кольями, трофейными топорами, все в лохмотьях и плохо пригнанных доспехах, они представляли собой жалкое зрелище. Их клыкастые морды с вытянутыми носами и красными бусинками глаз были покрыты потом, сажей и кровью. Кто-то из них тащил шест с грязной тряпкой со знаком хаоса. Мы, на свежих лошадях, быстро догнали их. Я приказал атаковать двумя волнами, первая волна во главе со мной на носороге, вооруженная шестиметровыми, полыми внутри, копьями, должна была сломать и смять их порядки, вторая волна, с топорами и саблями, - добить разрозненные кучки, оставшиеся после первой волны. Так оно и получилось в принципе, но зеленокожие оказались нечеловечески сильны, а нас оказалось слишком мало. Победа досталась нам с трудом. Девятнадцать воинов остались там навсегда. Ранены почти все.
 
 Всюду на равнине разоренные поселения, мертвые твари валяются в самых уродливых позах повсюду. Пузырь говорит, что на севере они, эти недолюди, даже подняли первое за историю восстание. Ветер постоянно держит в воздухе песчаную пыль, порой создается впечатление похожее на то, которое возникает, когда смотришь ранним утром на море в тумане. Песок забирается под доспехи, скрипит, как старые сухари, на губах. Всюду следы разорения.
 
 Ближе к вечеру, посреди голой пустоши, нашли труп незнакомого мне рыцаря из Ордена Черной Луны, изрубленного просто на куски. Возле него валялось более десятка трупов зеленокожих, и рядом же топтался его верный боевой носорог. Вскоре он умрет с голоду, бедолага, так как не захочет жить в мире, где нет его хозяина. Ему знакомо т акое понятие, как верность.
 
 Утром меня разбудил сэр Готфрид, один из аннатарийских офицеров. Он выглядел куда как лучше чем вчера, кожа потеряла серый оттенок, глаза вновь блестели. Наверное, сумел разобраться с простейшими заклинаниями магии крови. Без неё тут долго не прожить.
 - Мой Лорд, нас атакуют.
 - Сколько?
 - Около двух сотен зеленокожих и три-четыре демона.
 - Стройте войска, тяните время. Сейчас буду.
 Я накинул рубаху, взял меч и выглянул из шатра. Видно было плохо, хлопья тумана выглядели как размокшая вата. Почему-то было очень жарко, в ноздри закрался запах, подобный тому, что чувствуешь, когда подгорает яичница. Враг оказался на удивление далеко. Часовые не подвели. Толпа зеленокожих медленно нестройно топала к нам, что-то громко крича, размахивая оружием. Справа и слева от зеленокожих шествовало два демона. Если простой зеленокожий ниже человека на голову, то эти демоны – на две головы выше. И кожа у них красная. У данных особей было по четыре длинных руки, на которые они опирались при ходьбе, два рога на морде и несчетное множество зубов в пасти и на иных частях тела. Сзади парил еще один крылатый демон, размером побольше. Уже отсюда чувствовалось, что все эти милые ребята не знакомы с гигиеной.
 
 Пока офицеры строили конницу в боевой порядок, я натягивал доспехи и думал, что делать.
 
 Вспомнился один фокус, который мне рассказал Старик Рог, когда почему-то расчувствовался. Это к вопросу о том, что для полета крылья – недостаточное условие.
 
 Когда я облачился, до противника оставалось не более четверти мили. Они представляли жалкое зрелище. В лунном свете мы выглядели значительно более устрашающе, но нас было меньше.
 
 Я дважды произнес Слово Молнии, и, когда заряды, потрескивая, резко и ярко освещая равнину, устремились в сторону летучего мешка с потрохами, начал напевать Слово Ветра. Этот специальный вариант данного Слова отличается тем, что ветер направлен сверху вниз, и пока демон отбивает молнии, его размазывает по песчаным дюнам.
 
 При падении демон придавил ещё пару штук зеленокожих. Летающее чудовище теперь чем-то напоминало ромашку наоборот, если бы не кричало громко и не пахло паленым .
 
 Мы молча начали атаковать. Получилось не очень удачно, сказалось недостаточное количество совместных тренировок, точнее, их полное отсутствие. Кони быстрее носорога, и они ускакали все вперед, оставив меня одного. Однако же носорог потяжелее будет, а потому остановить его куда как сложнее. Когда едешь на нем, впечатление создается такое, как будто плывешь на большом корабле по волнующемуся океану, а не едешь на животном.
 
 Многие рыцари предпочитают использовать меч в бою даже тогда, когда они бьются верхом на носороге. Мне же кажется, что утренняя звезда в таких случаях куда как более интересна. В силу того, что носорог возвышается над полем битвы как скала, удар, нанесенный звездой, приобретает такой разгон, что щиты и шлемы ни в коей мере не помогают.
 
 Первых двоих зеленокожих загрыз и затоптал мой зверь, следующего я промял своим оружием, дальше на меня накинулись, как водится, со всех сторон и потому я с трудом вспоминаю дальнейший бой. Из меня не очень хороший командир. Часто я забываю обо всем кроме звона оружия вокруг и превращаюсь в простого воина. Я просто наношу удар за ударом, превращаясь в бездумную машину, действующую на рефлексах, в то время как моего вмешательства требует, возможно, управление подразделениями.
 
 Я бессилен. Ибо удар мечом позволяет лишь выиграть в поединке, порой склоняет чашу весов в битве. Иногда, совсем редко, определяет судьбу войны. Я могу выиграть тысячи и тысячи войн, могу разрушать города и крепости, стирать с поверхности земли страны. Но все это лишь туман иллюзий, отражение тех слов, который говорит себе каждый, кот видит, что ничего действительно важного он сделать не смог и не сможет. Войны переделывают карту мира, рушат судьбы, но не несут перемен. Взгляд на расчерченную цветными лоскутками границ пеструю карту континента вызывает у меня звон в ушах, кажется, что у неё запах такой же, как у бедных городских кварталов в безветренную погоду. И новые лоскутки ничего не изменят. Ведь перемены затрагивать должны не тела, а души. Человек может облачиться в непробиваемые доспехи, может огородиться от мира стенами, уходящими за облака, может окружить себя всякими доступными и излишними удобствами. Но вновь он останется тварью, той, которой был он, не выбравшись ещё из пещер доисторических времен. Я наношу удар за ударом, превращая в хлюпающую, как весеннее болото, жижу мозги зеленокожих тварей. Зачем я это делаю? Ведь их не становится от этого меньше. Из Сильвании выползут ещё новые орды. И будут выползать до тех пор, пока в Стране Свинцовых Туманов будут оставаться предатели, те, кто готов пустить Хаос в свое сердце, кто служил Богине постольку, поскольку так было принято, поскольку это даровало могущество и бессмертие. Великая Страна, создавшая сильнейшую магию, величайшую армию, которая выжила в таких условиях, в которых другие бы гибли за короткие дни, оказалась не лучше иных.
 
 Битву мы, конечно выиграли. Одного из демонов добивали в течении двадцати минут, а он, изрубленный на куски, все не хотел умирать. Все шипел, своим раздвоенным языком, о тех богатствах, о той власти, которые достанутся нам, когда мы перейдем на их сторону. Язык ему мы отрубили в первую очередь.
 
 К вечеру мы перевязали раны и похоронили убитых. Нас осталось слишком мало, как мне кажется, для дальнейшего продвижения к югу Равнин. Я предполагал отойти к замку Орд, родовому имению старого друга моего отца, когда на востоке появилось двое всадников. Туман, казалось, в ужасе разлетался из-под копыт их коней.
 
 Вечерело, с севера на юг серое небо расчерчивали фиолетовые полосы, блестевшие в лунном свете, песок закручивающийся в воронки, то тут то там поднимался в воздух, желто-серые дюны отбрасывали колышущиеся длинные тени. Кое-где проглядывающие средь пустыни, камни с жалкими клочками мха были похожи на суровых троллей, проснувшихся от векового сна. Где-то на юго-востоке грохотал далекий гром. Ветер будто бы обезумел. То рвался в одну сторону, то спешил в другую, то взмывал к луне, как путник в пустыне к миражу колодца, то стелился по земле, как змея, подкрадывающаяся к жертве.
 
 Когда всадники приблизились, стало ясно, что один из них – рыцарь, другая – колдунья. Они, казалось, явились или с парада или с бала. Новые, словно из кузни, доспехи, новое, с иголочки, платье. Свежие, из конюшен, скакуны.
 
 Двое из моих людей, те, кто были ещё в состоянии стоять на ногах, отвели жеребцов в конюшню, когда гости спешились. Я пошёл к ним навстречу, как положено по этикету, но они, к моему удивлению, сами пошли ко мне, и, как мне показалось, с легким недовольством, склонили головы в поклоне.
 - Доброго вам вечера Лорд Шархар, и твердой руки. Я – сэр Дортмунд аэнедд’Кетбери из Антрогаллы. Со мной – Сестра Айлариа леди Мона, леди Айсенкурра.
 - Доброго вам вечера Лорд Дортмунд, и твердой руки. Доброго вам вечера Леди Айлари и ясности мысли. Какой причине я обязан вашим визитом?
 - Властелину. – сухой голос рыцаря выражает благоговение.
 - Мой друг хочет сказать, - фиалковый голос колдуньи не выражает ничего, - что согласно личному указу Властелина, мы переходим в ваше подчинение в течении того времени, которое потребуется вам на выполнение задания, суть которого изложена в этом свитке.
 Айлариа раскрыла седельную сумку, вытащила небольшой ларец из красного дерева. Её руки, по локти затянутые в белые перчатки, раскрыли ларец, в то время как сама она опустилась на колено. Я выхватил из ларца свиток, аккуратно срезал печать Властелина, говорят их можно использовать как талисман, и развернул бумагу.
 
 “15 числа летнего месяца Цветения. Шархару аэнедд’Шархару в собственные руки.
 
 Знайте, сэр Торвус взят в плен зеленокожими и сейчас находится где-то по дороге в Сильванию. Вам надлежит спасти его. Также нам угодно, чтобы вы воспользовались помощью сэра Дортмунда и сестры Айларии. Цель вашей миссии должна быть сокрыта. Приступайте немедленно.
 
 Властелин.”
 
 Такое впечатление, что эта записка писалась в спешке, чьей-то рукой не привыкшей держать в руке перо. Подлинность же сомнения не вызывала.
 
 Сэр Торвус, знаменитый воин, герой сотни войн, правая рука Властелина, как говорят. Он-то, я уверен, способен подавить мятеж.
 - Подъем. Мы выезжаем.
 Не требуется быть телепатом, чтобы догадаться, каковы мысли у моих солдат. После тяжелой битвы, усталые, израненные, они вновь седлали коней и одевали доспехи. Нет предела тому, что может вынести человек. Предел есть лишь у того, что он пожелает вынести.
 
 Мы снова в пути. Теперь вокруг ночь. Черные дюны тянутся от горизонта на востоке до туманных теней гор на западе. Однообразные гладкие и ровные, как будто бы замороженное в спокойную погоду море. Везде небо разрезается ровными колоннами света сильнейших звезд. Полная Луна, лениво переваливая через зенит, гонит перед собой скопища теней, своего призрачного воинства. Ядро моего отряда медленно и целеустремленно продвигалось к югу. Разъезды, отправленные во все стороны порой натыкались на одиноких зеленокожих, слышались звон стали и хриплые крики мелких демонов. Готфрид и Римион, два аннатарийских офицера проявляли себя как настоящие герои. Кажется им не требуется ничего, кроме как битв и крови.
 - Скажите, прекрасная Айлари, отсюда вы не можете почувствовать упомянутый след?
 - Любезный Шархар, я, как и раньше, могу лишь примерно указать направление. Юг-Юго-Запад. Приближается Буря. Нынче с Бурей появятся песчаные демоны.
 Ещё час мы ехали в тишине, а потом заревел ветер. Песок поднялся с поверхности земли и устремился ввысь, вращаясь и скрипя. Сверкнула молния. Туман медленно и уверенно стал опускаться, становясь все плотнее и плотнее. Ураган, продираясь сквозь его пелену, бил в грудь и прогибал спину. Сквозь ветер послышались стоны песчаных демонов.
 
 Говорят, они рождены из песка. Говорят, они умирают с ветром. У них нет тела, нет ничего материального. Их никак нельзя отличить от сгустка песка, поднятого бурей, к роме как по стонам и по тому, что воины, соприкасаясь с ними, начинают биться в агонии. Но оружие их уничтожает.
 
 Я выхватил меч и поскакал в сторону стонов. Видимость пропала. Туман и песок. Я прокричал трубачу, чтобы он протрубил общий сбор возле знамени. Нам сейчас нельзя теряться.
 
 Буря продолжалась более десяти часов. Из непроглядного тумана вырывались сгустки демонов, их кололи алебардами и копьями, рубили мечами и топорами и они рассеива лись. Иногда появлялись зеленокожие, несколько раз нам встречался большой красный демон, как призрак выплывший на нас из тумана.
 
 Мы постоянно скакали на юг. Несколько лошадей погибло от изнеможения. Сверкали молнии, выхватывая отдельные куски окружающей картины: шлем, занесенная перед ударом рука, искаженная ужасом зеленая морда. Порой грохотало выпущенное нашей колдуньей заклинание. Один раз мы натолкнулись на группу из четырех бездомных рабов, две взрослые особи и два ребенка, лысых беззубых, тихо стонущих. Пополнили запасы крови. Ближе к полудню Дортмунд оторвался от остальных и был разорван рогатыми демонами, внезапно появившимися из шторма.
 
 То тут то там появлялись лица врагов, из тумана вырывались наши всадники, появлялись и исчезали песчаные демоны, сверкали магические заряды. Серый Туман вокруг. Так проходит ночь, проходит день, месяц, вся жизнь. Цепи условностей обязанностей и обетов, точно так же как и туман окружают всякого. Я командую отрядом, в моей власти решить, когда разбивать лагерь и кого атаковать, но я не знаю ни причин, ни цели войны, не знаю причины важности своей миссии. Из тумана условностей я выхв атываю объяснения происходящему. В голове звучат, не смолкая и повторяясь, слова долга. Из рассеченного мечем непонимания сердца рвутся слова надежды и желания. Я мог бы стать другим, выбрать иные цели, заменив меч на ложь или обаяние, подменив нормы и устои, достичь всех высот человеческой фантазии. Так почему я таков? Неужели я испытываю какие-то чувства к тем, кто выше меня в моей иерархии, или к тем, кто, наоборот идет за мной. Я могу командовать полками и армиями, могу командовать десятком солдат или остаться в одиночестве. Я не могу сдвинуть с места камень, но могу двигать государственные границы. Но тем не менее я всегда остаюсь тем восторженным маленьким мальчиком, который не разуверился в своих идеалах. И дай вам бог, вам таким старым и мудрым, много знающим и все испытавшим, также не разувериться.
 
 Порой одна улыбка способна раскрыть такие двери, которые не разрушить самой древней магии, самым сильным армиям. Обаяние подчиняет народы и покоряет сердца красавиц. Я мог бы быть таким, но лицемерие не для меня. Я люблю лишь Богиню, а её пламенное сердце мне не покорить никогда.
 
 Порой слово лжи способно предотвратить и начать войну, ложь возводит на троны и уничтожает государства. Ложь не для меня.
 Я замкнуто живу в своем мире, и в нем я не нуждаюсь ни в чем.
 
 Буря прекратилась в полдень. Нас осталось шесть человек. Пять воинов и ведьма. Мой носорог мертв. Все изранены. Обоз с едой мы потеряли. Одежды наши изодраны в клочья. Лица превращены бурей в грубые, полные запекшейся крови с песком, маски. Мой шлем, разломанный на десятки частей, остался в барханах.
 
 Но вот ведьма вновь почуяла след.
 - Вперед!
 Я когда-то читал некий роман, где не было никакого сюжета и события шли нелогично и бессмысленно. Лишь одно в этой писанине волновало автора – переживания и душевные терзания главного героя. Точно такова, порой мне кажется, моя жизнь. События, бессвязанные и пустые проносятся мимо, а я все думаю, думаю…
 
 Вечер. Фиолетовое небо смеется над нами. Легкие полны свинца, я не могу дышать. Мы проезжали мимо двух замков, но не остановились там передохнуть. Лишь по немому приказу ведьмы, нам вывели десять сменных лошадей и вынесли немного съедобного мха. В замках также как и у нас кончилась еда. Кривого убили гоблины. Всего искололи копьями. Раны Нугуна гноятся, скоро он будет не в состоянии держаться в седле. Луна пошла на убыль. Все больше звезд заметно на небе.
 
 Айлари направила своего скакуна ко мне. Платье её изодрано в клочья из красного оно стало серым. Кираса в двух местах пробита и вся измята. Волосы всклокочены. Голос –не изменился, все тот же холодный и бездушный. Интересно, сколько сотен лет назад она родилась?
 - Триста двадцать один год, мой юный командир, я живу в этом мире. И надеюсь прожить ещё столько же. До объекта нашего преследования осталось сорок миль . Мы их настигаем. Но больше не будет впереди союзных нам воинских формирований или замков. Питаться придется кониной.
 - Разумно. Это все?
 - Нет, мой лорд, ещё одно. Завтра в полночь мы принесем в жертву Королеве Мира Нугуна, ибо нам нужна кровь, а он слабее всех.
 - Недостойно так поступать со своими солдатами.
 - Он слаб, а слабость заслуживает смерти, не так ли?
 Противно пить кровь своего солдата. Противно есть конину. Левая рука почти не слушается меня. Рана слишком сильна, даже магия крови бессильна. Я боюсь снимать с неё латы. Жалкий кусок тела, но все таки он мне дорог как память. Колдунья до сих пор не дает Нугуну умереть. Обнаженный, с распоротым ритуальным кинжалом животом он все ещё лежит, исполненный предсмертного блаженства, с затуманенными глазами и вывалившимся языком. Айлари склонилась над ним, её руки слабо светятся тускло-белым цветом, из полуоткрытого рта капает почти прозрачная кровь, сама она медленно раскачивается из стороны в сторону, в трансе шепча слова молитвы. Даже с расстояния в двадцать шагов я чувствую чудовищную силу, вливающуюся в неё, она действительно очень талантливая волшебница.
 
 Пение обрывается, она встает и оборачивается, её красивое молодое лицо искажается в гримасе улыбки.
 
 - Они теперь далеко не уйдут. Я призвала на их головы одну из лучших своих бурь.
 С её бледных губ на подбородок стекает тоненькая струйка крови, её или Нугена. А на юге небо вдруг взрывается громом и молниями. Отовсюду слышится нечеловеческий хохот. Айлари улыбается. Остальные наши дрожат.
 
 Нуген приподнимается с алтаря, шепчет: “Слава Великой Богине!” замирает и падает на камни.
 
 Мы настигли их. Нас четверо. Я, ведьма и, как ни странно, два моих аннатарийца: Готфрид и Римион. У нас осталось пять лошадей, очень мало оружия и доспехов. Впрочем, противнику после бури явно не лучше. Они постарались скрыться среди скал, упрямо рвущихся к небу сквозь песчаные поля. Буря раскрошила скалы в гальку. Везде валяются прожженные молниями зеленокожие, придавленные камнями зеленокожие, мертвые от удушья зеленокожие. На ногах держится не более десяти. И они, и мы, я полагаю, не в силах драться. Мы – всего лишь сжатые в человеческих телах клочки боли и страдания, у которых все нервные окончания кричат о невыносимости боли. Но они – хоть и не чувствуют, говорят, боли, но и не имеют веры, а потому наша магия сильнее. Айлари поднимает руки над головой, начинает бормотать на древнем наречье, гоблины срываются с мест и бегут вперед, звеня ржавыми саблями. Руки Айлари загораются, а вслед за ними пламя окутывает и зеленокожих, они падают, Айлари с грустью, первая её эмоция за все время, смотрит на обугленные руки. Готфрид добивает зеленокожих. Мы, спешившись, бредем к поваленному фургону, стоящему посреди лагеря. Матерчатая его крыша изорвана. И внутри видна связанная фигура. Победа?
 
 Нет, конечно, у подобной истории должен быть соответствующий конец. Финальная Битва.
 
 О чем это все я? Просто к нам летел по воздуху черный дракон. Не очень свежий, с почти порванным правым крылом, поломанным носовым рогом, выпирающим брюхом, этот монстр был, как говорят, одним из сильнейших в мире. В исторические времена с ними, по-моему, никто не встречался, а легенды – не очень достоверный источник информации. Махина размером с хороший дом с четверть километровым размахом крыльев, он занимал пол неба, хотя был ещё далеко от нас. У меня потемнело в глазах. Римион споткнулся и упал. Ведьму, которую поддерживал Готфрид, можно было в могилу класть, она вся дрожала, от рук пахло паленым, лицо все было в старой запекшейся крови.
 
 Я, смеясь сам над собой, с трудом вытащил меч и шагнул навстречу летящей ящерице. Неудержимо хотелось хохотать.
 
 Айлари тяжело вздохнула, выпрямилась, сделала шаг вперед, остановилась, замерла, сделала ещё один шаг. Вновь подняла руки к верху и что-то зашептала. Руки засветились синим цветом. Потом она тяжело вздохнула и руки опустились. Она обернулась ко мне. Мне показалось, будто бы она помолодела на триста лет, лицо её разгладилось, а глаза заблестели. Она почти пропела совсем чужим, звонким голосом:
 
 - Шархар, я пропою Слово Перемен. Никто из смертных ныне не может его договорить до конца, но я нашла, кажется, способ. Но нужна моя кровь. Вся. Ты отрубишь мне голову, когда я взмахну рукой. Властелин, я надеюсь, будет доволен.
 
 И она пошла вперед и запела. Пожалуй, я никогда не слышал столь восхитительной песни. Язык был мне не понятен, когда-нибудь я выучу его, но слова складывались в образы, а образы подчиняли сознание.
 
 Все меняется. Вода, воздух, земля, огонь. Горы рушатся, а моря пересыхают, пустыни покрываются ковром из ландышей. Те, кто когда-то обладал силой, станут лишь букашками, те, кто был лишь пылью, – закалятся в драгоценные камни, чтобы потом вновь рассеяться в песок. Вырастают и гибнут леса, тают ледники, память истлевает и теряется, границы империй зарастают мхом, а люди обращаются в жалкие скелеты. Все меняется. Нет ничего неизменного. Начинаются и заканчиваются войны, волны накатывают на скалы и отступают в океан, сердца сталкиваются и загораются, чтобы потухнуть вновь. Время течет, но и оно не неизменно. Все станет другим. Ветер перемен проходит сквозь каждую частичку мира. Все плохое, все хорошее, все – уйдет. Ничто не сохранится. Но родится новое и так будет всегда, до конца времен, перемен не остановить, их можно лишь на время задержать, но они вернуться. Мир изменится. Он станет лучше. Я верю.
 
 Айлари умерла. Её тело, неестественно изогнутое, лежало на камнях, руки были раскинуты в стороны. Отрубленная её голова улыбалась победно, с чувством собственного превосходства. А дракон исчез. Он изменился: превратился в песчинку, или мотылька, или в лепесток розы. Два моих воина лежали без сознания. Я побрел к фургону. Песня все звенела в ушах, то, как сотня органов, грохотала и ревела, то, как флейта, напевала едва слышимые аккорды.
 
 Я откинул полог фургона, развязал веревки и выволок на воздух безвольное тело. Это был сэр Торвус, герцог Эрина, граф Хоффа, Деридиума и Аккры, великий Лорд Киркана, первый рыцарь Страны Свинцовых Туманов. Ему было более тысячи лет. Говорят, он штурмовал замок Карстайн вместе с норлоками, побеждая сидов, говорят, он посадил на трон первого короля Аннатари, говорят… Он безвольно лежал передо мной на сером песке и медленно дышал.
 
 Потом он открыл глаза и заговорил.
 - Тщетно… Я создавал эту страну. Я отдал ей все силы, всю душу. Она же предала меня. Продалась хаосу. Все мои действия оказались тщетны. Я не нахожу в себе больше сил. Спасибо, что пытался спасти меня, но тщетно. Я не хочу больше жить.
 
 Он встал и произнес Слово Смерти.
 
 Но его немеющие губы ещё жили, и они шептали какой-то стишок:
 
 Кто я?
 Я первая цифра в таблице умножения
 Последняя буква в алфавите
 Символ хаоса, знак разложения,
 Пешка, павшая в гамбите.
 Я – восклицательный знак факториала,
 Веру вернуть в ваши души
 Тесно и мало
 И видеть, и знать и слушать
 Надпись с датами над могильной плитою –
 Просто шутка, награда за беспечность,
 Каждый живет и жизнью другою,
 Год какой-то тире бесконечность.
 
 Торвус умер. Но ничто вокруг не изменилось, не загрохотало небо, не затряслась земля. Все осталось прежним.
 
 Я хотел бы бежать прочь от этого мира. Я часто мечтал о других землях, о тех, где горы – выше, где воздух чище и холодней, где воды прозрачны, а облака пушисты. Я столь часто желал оказаться там, что порой мне трудно было понять, где же я на самом деле. Я создавал в своем сознании людей, которые бы следовали бы долгу чести и зову сердца, и они окружали меня во снах и грезах. Порой, я находил таких людей и здесь, я старался собрать их возле себя и они неизменно находили себе место в моих далеких мирах, рядом со мной. Чаще же окружающие отвечали ложью и жестокостью на доверие, смешками и презрением - на по детски открытые речи. Слова оставались словами. Люди не многим отличны были от животных. Я хотел бы бежать прочь от этого мира, но я остался. Остался потому, что сильнее желания убежать была ненависть. Я ненавижу все вокруг. Порой мне самому трудно поверить, что за моим же внешне спокойным лицом скрывается столь сильное столь нечеловечески горячее чувство. Эта не та ненависть, которая возникает, когда кто-то оскорбляет тебя, когда кто-то обращается с тобой как с рабом, когда кто-то уничтожает, скажем, всех близких тебе людей. Это нечто, намного более сильное и жестокое. Я ненавижу этот мир. И потому я останусь, чтобы уничтожить его.
 
 Я боюсь этого мира. Какой бы высокой стеной я ни отгородился от него, сколь сильно бы я ни закрылся в себе, он все равно находит щель или брешь, а за тем и способ причинить мне ещё и ещё боль. Я презираю его, ведь люди здесь ничем не отличаются от безмозглых тварей, их цели подобны целям тараканов, а мысли все сводятся к простейшим бытовым потребностям, а также деньгам и власти.
 
 Я приложу все силы, чтобы от этого мира не осталось ничего. Я не хочу, не могу жить в нем. Я мог бы достигнуть превосходных результатов во многом, в науке, в спорте, в искусстве, в войне, но во всем я доходил до определенной черты и останавливался, ибо мне все надоедало, я терял желание бороться дальше. Я достигал многих целей, но все они были не нужны мне, а то, что было ценным – так и оставалось запретным и недостижимым. У меня почти нет ничего своего собственного, своих маленьких радостей, своих маленьких побед, своего маленького счастья. Нет своей жизни. Нет сил. Мне отказано в своей надежде, отказано в своей любви. Порой мне кажется, что я – всего лишь собрание всего того, что в меня вкладывали, что хотели бы видеть во мне другие. Есть у меня лишь своя ненависть. Не знаю, хватит ли мне жажды жить, жажды свободы, чтобы победить, но по крайней мере одно я знаю наверняка. Я буду бороться до тех пор, пока бьется мое сердце, пока кровь течет по моим жилам, пока солнце встает на востоке, а приливы сменяются отливами в урочное время.

Забытые годы (Нуси, рассказ)

2009-11-11T14:59:37Z

Aldarisvet: Новая страница: « - Он возвращается! – пронесся над лагерем крик часового. Поднялась суета. Солдаты ста…»

- Он возвращается! – пронесся над лагерем крик часового. Поднялась суета. Солдаты стали прятать выпивку и кости, офицеры – поправлять форму и занимать положенные места, сержанты – проверять соответствие уставу формы и внешнего вида подчиненных. Уже через две минуты все на занятые на дежурстве солдаты и офицеры выстроились правильными линиями возле ворот. Блестели начищенные кирасы, стройными рядами устремлялись к небу алебарды. Развивались сине-черные знамена с оскаленными львиными мордами и крестами. Полк Красных Воронов был готов к встрече командира.
 
 После воцарения в стольном городе Арарвейне короля Нгара аэнедд’Крулл официальная религия королевства сильно изменилась. Культ Черной Богини, Селении, ранее запрещенный повсеместно, стал самым популярным в Аннатари. На месте рухнувшего в результате землетрясения храма Единого, бога-покровителя королевства, началось строительство небывалого по размеру храма Богини. В других городах тоже начались подобные строительства. Культ Черной Богини, Богини Войны, нашел понимание в рядах боевого офицерства. Среди высшего дворянства же выжили и сохранили власть и земли лишь те, кто поддерживал Нгара, и тем самым и Двор поклонялся Черной Богине. И хотя поклонение остальной шестерке богов не было запрещено, крестьянство, у которого Селения всегда ассоциировалась с всяческими ужасами, будучи к тому же преданным старой, павшей, династии возроптало. А когда власти попытались казнями привести народ к повиновению, начались восстания.
 
 Разбросанные по городам рядовые полки, сами-то не определившие свое отношение к новому королю, не смогли подавить восстание в зародыше, были разбиты, и частично переметнулись на сторону восставших.
 
 Тогда для подавления восстания, охватившего весь север, в Арарвейне из воинов, наиболее отличившихся в степной военной кампании Эллениона и Лемерийской кампании графа Карстейн, были созданы элитные полки. Командирами в них становились самые жестокие и внушающие ужас Черные Рыцари из Страны Свинцовых Туманов.
 
 - Он возвращается! – кричит в ужасе часовой.
 
 Пыль играет с ветром над дорогой. На вершине пологого холма, в венце лучей желтого солнца появляется огромная фигура, всадник верхом да чудовище из Сильвании. На длинной золотисто-черной пике развивается боевое знамя, огромное полотно черного бархата. На нем звезда из серебра из восьми лучей, что стремятся к востоку и западу, к земле и небу. Пика зажата в латной рукавице. Металл не покрашен, однако же, он не блестит, как отполированная сталь, а отливает тусклым черным цветом. Каждая пластинка вызолочена по краям. Таков и весь доспех, закрывающий всадника с головы до ног. Ни одной лишней детали, полностью повторяются пропорции тела, и лишь две прорези для глаз открыты. На нем цепочка, на которой висит выплавленный в золоте крест Селении. В левой руке всадник сжимает щит. Как и весь доспех, щит черный, на щите рассеченное пополам красное сердце, над ним крылатая женская фигура, раскинувшая руки в стороны. Животное под рыцарем размером превосходит иной деревенский дом. Черное, с толстыми ногами, с кожей, сбивающейся в огромные складки на шее, с огромным рогом, со стальным навершием, на закованной в броню морде, оно мерно передвигалось вперед, оглядывая просторы Северного Аннатари своими маленькими красными глазками.
 
 Лагерь в молчании ждет командира. Бесшумно распахиваются ворота. Рыцарь въезжает внутрь частокола. Звучит дружный хор : “Слава Великой Богине!”. Рыцарь поднимает руку в знак приветствия. Старший офицер в капитанских погонах выходит из строя, отдает честь и гулким ровным голосом говорит.
 
 - Доброго вам дня, благородный Шархар аэнедд’Шархар, и твердой руки.
 
 Из-под шлема раздается мерный лишенный эмоций шепот, звучащий громче, чем звон колоколов.
 
 - Доброго вам дня, любезный Гилберт из Мрогила и храброго сердца. Доложитесь.
 - Как вам будет угодно. 12 числа сего месяца, через три часа после вашего отбытия прибыл посланник из Алсенкоффа, передал слова военного губернатора города, лорда Каингема: войск он высылать не будет, так как опасается осады города мятежниками. Через три часа наша разведка обнаружила и проследила гонца от губернатора к предполагаемому лагерю мятежников.
 - Он вернулся?
 - Мы этого не смогли заметить.
 - Дальше.
 - Через два часа после захода солнца наш разъезд на дороге в Ларну был атакован крестьянами в превосходящих количествах. Из разъезда выжило три человека. Рота Железных Скорпионов и рота Бешеных Василисков были отправлены преследовать противника.
 - По чьему приказу?
 - По приказу капитана Дыффида барона Олби.
 - Барон Олби, три шага вперед.
 Толстый вояка в вороненой кольчуге выходит из строя. Походка его развалиста, а на лице уверенность в себе, хотя маленькие глазки бегают из стороны в сторону. Халберг скошен на бок, а нечесаная борода торчит во все стороны. Черный рыцарь резким движением выбрасывает вперед руку, в которой оказывается меч. Голова барона катится по земле, ударяется о опору деревянной башни и застывает. Глаза пару раз моргают и остаются открытыми, направленные ввысь они уже не увидят неба. Обезглавленное тело медленно с веселым звоном оседает на землю. Лица рядом стоящих офицеров забрызганы кровью, но они не стирают её, боясь пошевельнуться. Губы их дрожат. Наступает молчание, кажущееся абсолютным. Даже ветер перестает шуметь листьями. Резко темнеет. Если бы кто-нибудь не побоялся бы поднять голову вверх, то увидел бы, как яркое ранее солнце скрылось за облаком, напоминающим толстую вареную рыбу.
 
 И вновь тихий размерянный шелест слов из-под черного шлема, будто шипение разъяренной змеи:
 
 - Он был предателем. Он отправил две самые преданные Королю и Богине роты в засаду. Я знаю. За измену родине и несоблюдение воинского долга, идеалов чести и канонов рыцарства он приговаривается к смерти. Во славу Богини Войны!
 
 Нестройный хор солдатских шеренг подхватывает:
 
 - Великой Богине Слава!
 - Лейтенант Мартел из Кодорры свяжитесь по карте с командирами рот и отзовите их обратно немедленно. Капитан, продолжайте дальше.
 - Так точно. Утром Рота Пятнистых Белок подавила сопротивление в деревне Выгребеньки. Более ничего до вашего появления не произошло.
 - Ясно. У вас есть тридцать минут, чтобы собрать лагерь, и мы выступаем в Алсенкофф. Исполняйте.
 
 Солнце клонится к горизонту. Облака, словно волны спокойного прилива, закрывают все большую часть неба. Краски тускнеют, деревья вдоль дороги кажутся стражами-великанами, охраняющими путь. Солдаты из полка Старый Коршун спешно собирали лагерь, с опаской поглядывая в сторону черно-золотого командирского шатра. На наблюдательной вышке, последней не разобранной в лагере, тихо шептались два молодых лейтенанта, из-за нашивок с восьмиконечной звездой выглядывали старые эмблемы Северного полка – два льва сжимающих по молоту.
 
 - Интересно, он спит когда-нибудь?
 - Не знаю, последнюю неделю – точно нет. Наверное, это его черная магия вселяет в него демоническую стойкость.
 - Нет, после коронации короля Нгара они лишены своей магии в пределах королевства.
 - Тогда может он демон во плоти, ведь никто не видел его без доспехов и шлема. - Молчи, вот он приближается.
 
 Теперь из-за закрытого шлема звучал громкий и молодой голос:
 
 - Вперед! Мы выступаем. Пусть Скорпионы и Василиски догонят нас в пути.
 
 “Возможно, разведчик что-то напутал с гонцом, или виноват кто-то другой из властей, и я напрасно собираюсь устранить губернатора? Или не напрасно… Один источник, мало информации. Может, посланник к мятежникам имел совсем иную цель? Сплошные вопросы. Нет ответов, надо, пока мы в дороге обдумать все хорошенько… Нет. Думать нельзя. Я слишком часто думал тогда. Просто надо убить всех, это решит все проблемы. Так проще. Не требуется размышлять.”
 
 Над Алсенкоффом медленно, будто бы преодолевая чье-то сопротивление, поднималась полная луна. Сильный ветер раскачивал деревья и развивал черные и синие знамена. Крепостные стены, освященные унылым светом, издали чем-то напоминали седые каменные холмы. Медленно, извиваясь как змея, к городу подходили пехотинцы. Мимо них проносилась конница. Часовой на башне приветственно махнул рукой, ведь к городу приближались свои, Старые Коршуны. Он видел, как на холм медленно взобралась огромная туша носорога. Второй часовой развернулся и поспешил вниз по лестнице передать городским мятежникам, что Черный Рыцарь с войском приближается. Заскрипели открывающиеся ворота.
 
 Рыцарь медленно повернул голову к адъютантам. Послышалось шипение, которое в ночной темноте и завывании ветра, казалось исходило отовсюду:
 
 - Пусть конница, Скорпионы и Дикобразы перекроют все ворота и устроят разъезды вдоль стен. Всех выходящих из города до рассвета убить. Исполняйте.
 - Во славу Богини!
 
 Двое офицеров пришпорили лошадей и поскакали к своим отрядам. Вскоре те стали расползаться вдоль стен.
 
 - Гилберт, вы возьмете Белок и Кротов и войдете в город, всех кто окажет сопротивление убить, всех, кто выкрикнет что-либо, порочащее короля или Богиню, убить. Найдете человека по имени Шаэрвед Торк, возьмете у него свиток с адресами, это адреса всех высших чиновников. Вы ворветесь в их дома и их убьете, так же вы поступите с их семьями и всеми, кто там будет ещё. Постарайтесь сделать это так, чтобы все местные людишки видели их смерти. Объявите, что караете их за измену.
 - Но ведь среди них могут быть невиновные люди! А их семьи…
 - Если они достойны служить богине, то они смогут защитить себя. Иных не стоит жалеть. Как говорят Норлоки: “Достойней одарить смертью того, кто достоин жить, нежели оставить в живых того, кто не заслуживает и смерти.” Исполняйте.
 - Во славу Богини! Белки и Кроты за мной!
 
 Колонны пехоты устремилась к городу.
 
 - Ну а мне самое время нанести дружеский визит к губернатору, сэру Уильямсу Каингему. – разнесся не обращенный ни к кому шепот.
 
 -Вперед, Бешеные Василиски! Именем Богини Войны!
 
 Оставшаяся конница почти бесшумно устремилась на северо-восток в обход стен. Ветер распрямил вымпелы на устремленных к небу пиках. Черные плащи с серебренной скалящейся мордой василиска развивались за спинами. Впереди, развивая невозможно высокою скорость для столь неуклюжего животного, бежал носорог. В лесу завыли волки.
 
 Вскоре за спиной у всадников в городе заполыхали первые пожары. Вначале слабые они устремлялись ввысь по часовням и башенкам, разрастались в купеческих кварталах. Зарево осветило окружающуюся местность лучше, чем ночная странница и звезды.
 
 Впереди же появились огни загородной резиденции губернатора. Ещё не крепость, но уже не просто усадьба, она располагалась посреди старого соснового леса. В узких бойницах башен светились огоньки, будто бы подглядывая сквозь струящийся из них свет за окружающим лесом. За воротами, укрепленными стенами, просматривался внутренний двор, за ним высокие колонны парадного входа. Древняя резиденция выглядела немного странно, будто все прошедшие времена оставили на ней свой отпечаток: роскошные колонны и мраморные статуи времен первого междуцарствия, высокие часовенки и башенки лет власти Катинидов, поздние купола. От усадьбы распространялось чувство уюта и гостеприимства, казалось, здесь всегда рады гостям, сразу за дверьми всякого ожидает камин и теплый ужин. Здесь же, однако при приближении всадников ворота стали закрывать, но не сразу, а только когда они почти подъехали, видимо стража совещалась с начальством.
 
 Слишком поздно створки коснулись одна другой, засов ещё не был положен, когда носорог со всего своего разгону не влетел в ворота, распахивая их. За ним неслась конница.
 
 “Война. Ты проносишься в воображении перед глазами. Ты манишь звоном стали и криками побежденных. Ты подчиняешь все мысли себе, заражая душу нечеловеческой страстью.
 
 Война. Ты стучишься в двери каждого дома, отвлекаешь каждого от всех дел. Ты забираешь к себе лучших, самых смелых, благородных, честолюбивых и делаешь их своими рабами. Ты царишь в разуме сильных, подчиняешь помыслы талантливых. Великий правитель, подчиняя страны, поет гимн тебе. Великий маг или ученый, открывая новые знания, кладет их на твой алтарь . Строитель поднимает в небо стены, из-за тебя. Певец поет песни о тебе.
 
 Война. Ты даришь перемены и обновление миру. Ты уничтожаешь слабых. Ты клеймишь трусов. Ты становишься расплатой лжецам.
 
 Война. Ты оплетаешь весь мир своими длинными щупальцами.
 
 У тебя много имен.
 
 Я назову одно.
 
 Безумие.”
 
 Лорд Каингем снова, подтянувшись на старческих руках, выглянул в окно. Морщины у его глаз собрались в темную паутину. Нижняя губа отвисла, приоткрыв зубы и коронки. Он поглядел минуту в окно и спустился со стула. Оглядел освященное свечами помещение подвала, вгляделся в хмурые лица, окружавшие его. Вздохнул. Выпрямился. Стукнул тростью по полу. Заговорил удивительно молодым, почти детским голосом.
 
 - Битву они выиграли. Гарнизон абсолютно не боеспособен. Это ваше упущение, любезный барон Хронц. Сейчас нас арестуют. Однако помните, мы ничего не сделали, недоказуемые намерения не в счет. Я уже связался по карте с нашими друзьями из столицы, а потому нас скоро отпустят, а этого рыцаря, малолетнего выскочку, накажут по заслугам. Сейчас, когда первый из них ворвется в подвал, мы инициируем ловушку, возьмем его в плен, опишем ему, кто мы, и что, согласно Древним Законам и Своду Законов Аннатари, их командир может арестовать нас на срок не более 3 суток. Далее пленник будет отпущен, а нам предстоят, я полагаю, несколько суток заключения. Милостивые государи, я прошу вас, подготовьтесь. Барон Хронц, барон Ло, надеюсь вас. Да прибудет с нами Керен.
 
 Люди, находившиеся в подвале, зашевелились. Обнажилось оружие, все заняли позиции, предусмотренные давно разработанным планом, наступила тишина. Сквозь распахнутую дверь все видели длинный каменный коридор, заканчивающийся еще одной дверью, около которой стояла в боевой готовности четверка солдат. Из амбразур струился, как молочный кисель, лунный свет. Шум битвы приближался.
 
 Вскоре дальняя дверь разлетелась в щепки от сокрушающей силы удара, нанесенного по ней снаружи. Солдаты почти синхронно нанесли в образовавшуюся пустоту удары алебардами, зазвенела сталь, один солдат упал, из-за двери послышался стон и грохот падающих доспехов. Ещё несколько ударов и оставшаяся тройка солдат начала отступать. Из тени выступили их противники. Первый из них, рыцарь, закованный в черные латы, умело прикрываясь щитом, наносил короткие резкие удары, отбивая алебарды противника. Остальные били из-за его спины длинными кавалерийскими копьями. Рыцарь перерубил древко одной алебарды и, пока солдат вытаскивал меч, нанес рубящий удар под шлем. На середину комнаты, в которой скрывался губернатор со свитой, выкатилась, звеня шлемом, голова, мило улыбаясь и подмигивая. Вскоре к ней присоединилась вторая, эта была настроена более серьезно: глаза прищурены, губа закушена. Последний солдат, утыканный копьями, упал там, где стоял. Рыцарь с обнаженным мечем переступил порог комнаты, сразу же за ним дверь захлопнулась с страшным грохотом, прищемив руку мертвого солдата, а на рыцаря полетела сеть, однако он с невероятно высокой для столь тяжело одоспешенного человека скоростью отскочил в сторону и присел, так что сеть не окутала его. Зажегся свет. Из углов и теней вышли дворяне с обнаженным оружием. Рыцарь встал в стойку. Стали слышны удары по двери, впрочем, она была слишком прочной, чтобы быть быстро сломанной.
 
 Лорд Каингем встал позади строя.
 
 - Сударь, отныне вы – мой пленник. Сложите оружие.
 
 Шепот из под шлема:
 
 - Нет, милостивые государи, отныне вы – мои пленники. Бросьте ваши железяки.
 - Здесь, со мной, шестеро прекрасных бойцов, У вас нет шансов. К тому же на нашей стороне как сила, так и закон.
 - Закон? Это какой же?
 - Вы – полковник Аннатарийской армии, и без соответствующего документа не имеете права вторгаться во владения военного губернатора, устраивать подобную бойню, даже если бы я был в чем-либо повинен.
 - Не существует закона, который мог бы защитить трусов и изменников. Так вы собираетесь сложить оружие?
 - Закон не защищает ни трусов, ни смельчаков. Он выше всех людских слабостей и чувств. Он устанавливает формы взаимоотношений. И оружие мы не бросим.
 - Тогда, - шипит змея, - вы умрете.
 
 “Вам не возобладать надо мной, предатель не в силах победить Черного Рыцаря. Богиня Войны дарует победу лишь самым достойным. Моя броня – не из металла, это лишь устрашающая оболочка, броня – под ней. Просто я знаю, что я лучше вас. Ваши удары отлетают от меня будто щепки. Мои же - разрубают вас надвое одного за другим. Все проще, чем я представлял когда-то. Заповеди и уставы древних книг хранят единые для всех случаев жизни алгоритмы поведения. Не стоит размышлять над ними, лишь слепо следовать им, и победа всегда будет рядом. Досягаема ли? Впрочем, я опять размышляю. Я думаю, даже когда тело полностью погружено в танец битвы. Я побеждаю. Почему же в глазах темнеет?”
 
 - Да найдут покой в чертогах Ксантоса благородные господа Ло Виндхейм и Хорг Синдар. – голос Каингема дрожал, - А ведь было бы нас шестеро, он бы убил нас всех. Сейчас. Будь прокляты эти исчадия восточного тумана. Будь проклят их подлый и жестокий Орден. Будь проклят этот черный мир, который они хотят нам навязать. Ло был мне как младший брат. Как мы будем без него? Благодарю вас, благородный сэр Бивульв, ваш удар спас наши жизни. Слава Богам, он не ожидал удара в спину.
 - Не стоит благодарности, я всегда готов служить верой и правдой нашей великой борьбе. Однако же он оглушен. Он может очнуться. Следует его обезоружить и связать.
 - Да, так и поступим. Любезный Хронц, поговорите с его воинами, без их командира они могут перекинуться на нашу сторону.
 - Ваша воля – закон для меня.
 
 “ Птицы перед взглядом, кружась, они образуют сумасшедший хоровод, они везде вокруг меня. Оглашая пространство человеческими стонами, они рвутся наружу прочь. Прочь из клетки, прочь от меня. Я помню этих птиц, я знаю их. На мраморных бастионах Замка в Ущелье они видны на стенах. Раскрыв клювы в бесконечном и беззвучном крике, они рвутся прочь. Их глаза полны ужаса, крылья застыли на последнем взмахе. Прочь. Прочь из Страны Свинцовых Туманов. Прочь от страха и постоянных мук. Прочь из тумана к солнцу. В небо. Никуда они не улетят. Ибо они камень. Они прикованы к этим стенам. Они прикованы к этой земле. Они – камень. Они – песня Замка Мраморных Птиц. Я узнаю их. Их птичьи глаза бросают печальные взгляды на меня, будто просят, чтобы я их отпустил. Никогда.
 
 Вон тот маленький птенец, я помню, он был со мной в те забытые годы, когда я был ребенком. Когда я помнил ещё лицо моего отца. Когда я жил в его высоком горном замке. Я помню, как он, птенец, плохо ещё летающий, кружился вокруг, когда я с восхищением глядел на отцовский меч. Он – радостно чирикал, когда я попытался тихо стащить его, когда отец был в городе. И я тогда украл. И его убил отец, тогда же когда и наказывал меня, за поступок недостойный будущего рыцаря. Десять дней я был лишен еды, одежды, оружия, был прикован к голой скале в сизых горах. Я мог умереть от голода и холода, но я выжил, тот птенец – нет. С тех пор я не позволяю себе воровать.”
 
 - Разрешите доложить, Он все ещё без сознания. Он связан, его оружие и доспехи сложены в мастерской. Его солдаты готовы служить вам, они счастливы, что лишились командира.
 - Отлично. Позовите сюда его старших офицеров. Мы обсудим план нашей дальнейшей компании.
 
 “ А эта птица с красным хохолком и большим клювом, я вспоминаю, летала над нашей библиотекой, когда мы с Зафаром сбежали из неё на Бал-Маскарад в столице. Годы прошли, а я все помню тот день, танцы, музыку. А эту птицу, смелую, горячую и самовлюбленную, я забыл. Она умерла, была казнена вместе со всеми теми девушками, которые имели несчастье танцевать вместе с нами.
 
 Ещё одна птица, уже побольше, с гордым взором и острыми когтями, что могло бы уничтожить её? Я почти забыл ведь тот день, когда я сдал выпускной орденский экзамен лучше всех, и, придя в казармы, упиваясь своей фортуной, возвестил всем, что я лучше их. Эта птица погибла, когда мои товарищи по очереди вызывали меня на поединок и избивали до потери сознания, потом приводили в себя и вызывали снова.
 
 А эта птица совсем молодая, с голубыми перьями и печальным, не птичьим взглядом. Я видел её совсем недавно. В Эттерилане, в родовом замке Вирон. Это она – корчилась в агонии, когда я читал записку, написанную в тот миг, когда прочие птицы почти нашли себе путь на волю. Тщетно. В мире нет той силы, которая разорвала бы оковы, сковывающие эти крылатые тени. Впрочем, агония порой затягивается, и эта тварь, с голубыми перьями до сих пор не хочет умирать.”
 
 Помещение теперь светилось десятками свечей. Неведомо откуда появившийся пыльный боевой штандарт Роггарда II красовался на стене. Офицеры обсуждали условия перехода части в распоряжение мятежников. Связанный Шархар лежал в углу, без доспехов и оружия, в сильно помятом стеганном поддоспешнике. Через высокое окно в комнату лился густой лунный свет, в лучах его переливалась поднятая с пола пыль. Один из офицеров полка Старый Коршун, Мартел, опустил глаза к полу, на секунду выпав из русла дискуссии, зрачки его расширились, он пошатнулся. Неотрывно глядя на раскрытые глаза Шархара, он как бы случайно задел стоящую рядом полку и, пока с неё шумно сыпалось столовое серебро, незаметно пододвинул к пленному командиру какой-то меч, валявшийся в луже крови посреди пола. Шархар слабо кивнул головой. Вновь послышалось глухое шипение.
 
 - Господа офицеры, освободите меня, будьте так любезны, и плените мятежников.
 
 Мартел кинулся с ножом к Шархару, начал перерезать путы, дернулся и осел на пол, зацепившись стрелой, торчащей из его затылка за пыльный гобелен. Ещё один молодой адъютант, выхвативший меч, был методично изрублен на куски своими же старшими офицерами. Лорд Каингем кивнул.
 
 - Благодарю господа, вашим героическим поступком вы подтвердили свою верность старой династии и старой вере. Я счастлив, что такие достойные люди теперь в нашем войске. Сэр Шархар, если вам не угодно почувствовать кляп у себя во рту, будьте любезны, воздержитесь от подобных замечаний. Они, как видите, приводят к лишнему кровопролитию.
 - Лорд Каингем, Именем Великой Богини, я приказываю, освободите меня от пут.
 - Любезный Шархар, ваши слова смешны и тщетны. Вы ведь разумный человек. Почему бы мне вас отпустить?
 - Потому, старый предатель, что хотя в вашей жалкой душонке и нет места таким понятиям как честь, благородство или верность клятве, в нем осталось немного места ещё для таких вещей как трусость и, как не странно патриотизм, - змея шипела все громче, - как трус, вы отпустите меня потому, что знаете, хотя и не готовы признать это, что ваша борьба обречена на поражение. Вы знаете, что ещё год или два и черные знамена с восьмиконечными серебряными звездами будут развиваться повсеместно посреди Большого Аннатари. Вы знаете, что жалким звероподобным богам, грызущимся друг с другом, как дворняги за кость, нечего противопоставить чистоте и гневу Великой Богини. Вы знаете, что никчемные людские корольки бессильны пред вечным Властелином. Вы знаете, что ваши крестьянские ополчения и самовлюбленные гордые рыцари – ничто в сравнении с Черной Армией. А потому, чтобы сохранить свою жалкую шкуру в круговороте проигрышной для вас войны вы отпустите меня. Как патриот, вы освободите меня потому, что знаете, для Аннатари нет власти достойней и верней, чем власть короля Нгара. Вы освободите меня.
 
 Лицо Каингема помрачнело, дернулись брови.
 
 - Господа, покиньте помещение, все.
 - Но господин, это может быть опасно для вас.
 - Я сказал все прочь! Немедленно.
 - Как вам будет угодно.
 
 Глухо хлопнула дверь.
 
 - Так ты хочешь откровенного разговора, рыцарь? Ты его получишь.
 
 Каингем присел на корточки перед связанным Шархаром, приблизил свое лицо к лицу рыцаря и медленно, четко выговаривая слова, заговорил:
 
 - Я ненавижу Страну Свинцовых Туманов. Я ненавижу Орден Черной Луны. Ненавижу. И знаешь почему, юноша? Сэр Шархар, восемнадцатилетний рыцарь, ты заучил уставы и молитвы, научился махать своей железной палкой. Но достаточно ли этого, чтобы стать рыцарем? Итак, покойный старый граф Ларнстайн, тайный поклонник вашей Селении, тоже рыцарь между прочим, принес в жертву мою дочь. Почему? Думаешь ради высокой цели? Зачем? “Просто так,” - сказал он, и рассмеялся мне в лицо. Вы убиваете постоянно, в нужде и в довольстве, ради победы и удовольствия. Селения – богиня перемен, но что есть перемены? Лишь смерть, в этом и без того истерзанном уголке суши её хватает и так. Да, под властью Нгара Аннатари станет великой страной, но, сколь бы ни были красивы надгробные памятники, кладбище способно вызвать восхищение, но не любовь. А ваши высокопарные слова про перемены и победу достойнейшего – пустой звук, пустышка. Вы, восхваляя правду, лжете и себе и другим. Такова моя ненависть. Есть ли тебе что ответить, восемнадцатилетний рыцарь?
 - Вы лишь играете понятиями и словами. В вашем прежнем мире вы также убивали, заливали кровью страны. Вы и сейчас продолжаете. Вы наносите удары в спину, травите ядами, подкладываете змей под подушки. И вы боитесь признать это. Но если у вас побеждает хитрец и трус, то у нас побеждает сильнейший и достойнейший. Вот так, сэр Каингем. А скажите, неужели, по-вашему, ваши сегодняшние поступки не запятнали вашей же аристократической чести?
 - Нет, я был не на турнире, а на войне с жестоким и коварным противником. Культ Смерти, как его ни опиши, в каких цветах ни представь, остается противоестественным и достойным искоренения. И вы его последователи – смерти. Я патриот Аннатари и не хочу столетий рабства.
 - Простое жонглирование понятий. Награждая нечто отрицательным эпитетом, вы не добавите объекту отрицательных свойств. Ваши аргументы – лишь иллюзия. Вы пытаетесь убедить сами себя.
 - Себя убеждать нет надобности. Вы же закостенели в своих заученных фразах. Впрочем, я выговорил все, что горело во мне, и потому желание долгой беседы у меня пропало. Счастливо оставаться, сэр рыцарь.
 
 “Я один в этом чулане. Я опять, кажется, где-то просчитался. Возможно, дело в том, что я шел впереди, пред своими воинами, хотя, как командир, должен бы быть позади их стройных рядов. Нет, ошибка не в этом, хотя она и была. Я во всем следовал своему долгу и уставу. Я был справедлив со своими воинами. Что-то опять повернулось против меня. И я не в силах ныне что-либо изменить. Моей магии нет более со мной, я связан. Лишь помощь извне способна помочь. Мои солдаты перешли на сторону врага, больше я никого здесь не знаю, все – мятежники. Я один, я и лишь моя Богиня, быть может, смотрит ныне на меня со своего великого пьедестала. Смотрит с презрением, ибо я оказался слаб. Я никогда не просил небеса о помощи, никогда не желал ничего для себя.
 
 Тогда в замке Вирон, когда я почти отрекся от своей веры и службы, я, приходя в себя после приступа безумия смог единожды произнести Слово Урагана, и потому, на крыльях ветра преодолев огромную дистанцию, все-таки успел выполнить задание Ордена. Более ни разу это заклинание мне не удавалось. Но тогда я вырвался из проигрышной ситуации. Теперь все не так легко. Без помощи мне не жить. И раз уж другого пути нет, лучше уж попытаться, чем умереть просто так.
 
 Богиня Перемен, чья воля изменяет мир, взываю к тебе.
 
 Богиня Смерти, чья рука обрывает жалкие нитки жизни.
 
 Богиня Войны, чей гнев уничтожает армии и государства,
 
 Чья благосклонность возводит на троны сильнейших и создает великие империи.
 
 К тебе взываю.
 
 Не отвернись в нужде от верного рыцаря твоего.
 
 Дай силу для честного боя, освободи руки и разум от оков.
 
 Вложи в руки меч.
 
 Во славу твою.
 
 Ничего. Нет ответа. Нет, похоже, есть. Это боль!”
 
 Шархара катало по полу чулана. Через некоторое время раздался его дикий, почти нечеловеческий крик, повторявшийся с нова и снова.
 
 Когда стража ворвалась в комнату, посмотреть, что происходит, то солдаты увидели рыцаря, скрючившегося посреди комнаты, с искусанными до крови губами и посиневшим лицом. Офицер поднес к губам Шархара перчатку, она запотела, что подтвердило, что рыцарь жив. Тогда его снова оставили в одиночестве, предварительно ещё раз проверив путы.
 
 “Значит такова воля Богини, что был я наказан болью за просьбу о помощи. Годы служения не значат ничего. Вера, поклонение, исполнение заветов, любовь – ничто. Лишь боль всех нервных окончаний да презрительное молчание – вот ответ на просьбу, звучавшую в молитве. Богам, видно, всем плевать на людей, которые, как мелкие тараканы кружатся под их ногами. Лишь песчинка на пути Богини, я заслуживаю лишь боль.
 
 Люди живут целую жизнь и не знают, что вся их вера, все их надежды, вся мудрость – не значат ничего. Они лишь ложь. Губя жизнь на служение богам, государю, богатству, власти, семье, любви, они потом видят, что вся их жизнь – тлен и б ессмыслица. Лишь один путь вижу я ныне: оторвать от себя всё чуждое и бессмысленное. Стать выше власти, выше славы, выше любви, выше служения чему-либо. Выше Богов. И тогда даже связанный, бессильный, человек не может не победить в своей борьбе, разве что она бессмысленна, как и все прочее. Стать выше богов.
 
 Теперь я чувствую, как подо мной горит нечто, черта огня рассекает землю где-то в глубине подо мной. Ещё черта пересекается с ней. Есть и ещё огненные линии. И ещё… Они образуют лабиринт, тянущийся во все стороны под землей. За этой сеткой, я чувствую, сокрыта моя магия, этот лабиринт не пропускает её в мир. Но стоит лишь отодвинуть огненные линии и…”
 
 Дверь в подвалы с треском рассыпалась. Часовые не успели обернуться, как уже получили по прямому попаданию молнии в себя, затряслись, от доспехов пошёл пар, они начали плавиться, а с ними и укрытые в них солдаты. Из дверного проема вышел Шархар, сжимая в одной руке меч, а в другой – светящийся камень, разгонявший тени. Шархар прошёл к большей зале вновь молниями уложил часовых на входе, взял меч двумя руками и, пинком ноги распахнув двери, вошёл внутрь. Офицеры повыскакивали со своих мест, у них все ещё шло какое-то совещание. Кто–то выхватил оружие, большинство же опустилось на колени. Шархар метнул меч в лорда Каингема, и глядя на то, как он оседает на пол с мечем, вошедшим ему в грудь по самую рукоять, проговорил:
 
 - Изменников – казнить на месте. Приступайте.
 
 Началась резня.
 
 Через час Бешеные Василиски, ведомые рыцарем на носороге, выезжали из усадьбы в сторону города. Вскоре, за перевалом холма открылся вид на обширную долину и Алсенкофф. Небо закрывал дым. Пожар на руинах города достиг своей высшей отметки. Языки пламени жадно облизывали каждое здание. Пахло деревенским костром и недожаренным мясом. Звучали многоголосые крики, хриплые команды офицеров, и слышен был лязг оружия. Впереди на дороге пехота методично дорезала очередной отряд беженцев. При виде командира, сержант, командовавший пехотой, отдал честь и заорал:
 
 - Слава великой Богине!
 
 Шархар поморщился под шлемом, поднял голову к небу и застыл.
 
 В дымном небе над городом проступило светящееся белым нечеловеческое женское лицо. Волосы, развивающиеся в ночном ветре, закрытые спящие глаза, резкие брови. Черная от дыма луна исчезла. Солдаты один за другим опускались на колени. Шархар пригляделся и увидел, губы Богини чуть растянулись в улыбке. Почему-то он знал, эта улыбка предназначалась именно ему.
 
 “У каждого из людей есть свой Бог или своя Богиня. Богиня. Ты поклоняешься ей, посвящаешь все свои помыслы ей, твое сердце лишь в её руках. Порой тебе кажется, что твое сердце нашло себе новый объект для привязанности, порой тебе кажется, что твое сердце умерло или в нем уже нет места тому слепому поклонению Богине, что было раньше. Но это лишь мимолетные ошибки. Пусть Богиня даже и не смотрит на тебя, пусть презирает, или наоборот ценит, пусть ты знаешь, ты – лишь досадная песчинка на её пути, но жизнь предопределена. Вся твоя жизнь – поклонение пред Богиней, восхищение, неразделенная любовь. Она –воплощенная жизнь.
 У каждого из людей есть своя Богиня.”

Аккорды древних песен (Нуси, рассказ)

2009-11-11T14:30:11Z

Aldarisvet: Новая страница: « Серые доски палубы скрипели в такт свежему морскому ветру. Солнце вновь скрылось за к…»

Серые доски палубы скрипели в такт свежему морскому ветру. Солнце вновь скрылось за кучевыми облаками, непонятно почему набежавшими на небо, ещё час назад чистое. Самое большое облако, то, за которым скрылось солнце было похоже, - думал Шархар, - на большего грифона, вставшего на задние лапы.
 
 Ветер гнал гладкие волны вдогонку кораблю, а паруса, собиравшие в свои объятья частички силы ветра, подгоняли корабль к туманному берегу. На фок-мачте матросы возились со стакселем, а придирчивый боцман стоял, задрав голову, разглядывая такелаж.
 
 Надо признать, - Шархар вновь погрузился в размышление, - что при дневном свете устрашающий Корабль-Призрак выглядел как-то тоскливо. Синее море, небо, облака, и посреди этого серый корабль с парусами цвета вулканического пепла и даже экипажем, одетым в серую форму… Аннатарийские боевые триремы выглядели более чем внушительно в сравнении с Призраками. Их позолоченные борта, ряды весел и надпалубные башни сверкали при дневном свете, как корона на челе ныне мертвого Роггарда Второго. Однако, при всем при том, как считал Шархар, - Призрак, превосходящий по маневренности и скорости любую трирему и оснащенный современными скорпионами вместо устаревших аркбаллист, в честном поединке победит любой корабль Западного мира.
 
 Шархар развернулся на каблуках и стал спускаться с юта на 2-ую оружейную палубу. Здесь уже копошились матросы, собирая из заранее привезенных частей яхту “Звезда Эттерии.”
 
 Скоро, очень скоро, - размышлял Шархар, - на яхту погрузят его черные доспехи, итилимарновый меч, лунный щит, запас еды и золота, а также прочие необходимые на вражеской территории вещи, и он отправится в порт Ноке, крупнейший эттерийский морской город, откуда, уже по земле, в Эттер и дальше в Этакор и Керентин. Задача, поставленная перед ним Орденом, будет выполнена с честью. Но времени до посадки на яхту ещё было более чем достаточно, чтобы побеседовать с Гротагаром аэнедд Рог.
 
 Шархар отправился на корму, где на своей излюбленной низенькой скамеечке сидел Старик Рог. Одетый в темно-фиолетовую мантию и с колпаком на голове Гротагар напоминал какого-то злого волшебника из детских сказок. Он сидел, согнувшись, как рог носорога, за что и получил свое прозвище, и чертил нечто своим жезлом на полу.
 
 - Доброго вам дня, любезный Гротогар, и ясности мысли! – окликнул Старика Шархар.
 - Доброго тебе дня, любезный Шархар, и твердой руки. – откликнулся Гротогар, поднимая морщинистое лицо. Старик отложил жезл, от чего ветер, подгонявший корабль ощутимо ослаб, - ну что ж опять пришел побеседовать, тогда садись, - продолжил он, освобождая место на скамейке.
 - Благодарю вас, за то, что удостаиваете меня беседой. Последний раз имею я честь беседовать с вами перед тем, как отправится в Эттерию, а жаль, я так уже привык к этим неспешным беседам, мне кажется, я буду скучать по ним на пыльных дорогах малых королевств.
 - Я, пожалуй, тоже буду скучать. Однако же послушай, Шархар, я знаю, вы, молодые, за глаза зовете меня Старик Рог…
 - Да как же мы смеем, нет, конечно!
 - Молчи уж, я-то знаю, называете, и ничего плохого в этом нет, дело в другом. Я ведь тоже когда-то был молодым и наивным, глядя на сморщенных представителей предыдущего поколения, называл их стариками и пропускал их слова мимо ушей, ибо сам знал, как мне казалось, что лучше. И много раз страдал из-за этого. Теперь я действительно рекомендую выслушать меня и принять к сведению все, что я скажу. Но сперва ответь мне на несколько вопросов. Итак, что есть Война?
 - Война есть высшее воплощение воли Великой Богини, призвание истинного её последователя, это опьянение кровью и счастье поединка.
 - Прекрасный ответ, выученный в темных подвалах Орденских Замков, в библиотеках и занятиях. Но был ли ты на войне, на настоящей войне?
 - Нет.
 - Так вот, настоящая война – это проблемы со снабжением, ночные дозоры, гноящиеся раны и воронье на поле брани. И очень трудно во всем этом остаться настоящим рыцарем. В бою на тебя будет каждый раз нападать четверо или пятеро, атаковать со всех сторон. Они будут наносить недостойные удары в локти, ниже колена. И очень трудно тогда не нарушить Канон Рыцарства. Трудно остаться рыцарем, а не превратиться в простого убийцу с горящим безумным взором. Трудно не забыть о своем призвании, когда третью неделю подряд постоянно возникают проблемы со снабжением, а перед битвой желудок пуст. Вот в чем истинное призвание Черного Рыцаря – остаться собою тогда, когда остальные обращаются из воинов в зверей. А что есть страсть?
 - Страсть есть форма выражения восхищения Черного Рыцаря пред Великой Богиней, обет поклоняться лишь ей, счастье приносить ей жертвы, счастье умереть для неё.
 - Все вроде бы правильно. А скажи, как ты думаешь, а почему наши достойные оппоненты из Ордена Ограждающего Света, те, с кем благородным бы было скрестить наши клинки, почему они берут себе тоже обет безбрачия? Неужто они также испытывают восхищение пред Великой, или же объяснением служит их противоестественное влечение к этому Отцу Света? А?
 - Я не задумывался об этом. Не знаю.
 - Ага, не задумывался, а зря. Все имеет логичное объяснение. Знаешь ли ты о таком понятии как любовь?
 - Да, но любви не существует.
 - Совершенно верно, однако существует нечто похожее, способное затуманить разум воина, способное предать идеалы воина ради себя. И это тоже называется, я полагаю, страсть. И её тебе следует также опасаться в твоем путешествии. Ибо, не защитив свое сердце холодом и преклонением пред Богиней, ты навсегда окажешься предателем, и не будет тебе пути назад. Однако, твоя яхта готова.
 - Ну что же, благодарю за беседу, да пребудет ваш клинок в силе. Прощайте.
 - Да будет твой путь достоин. Прощай.
 
 
 <> <> <>
 
 Порт Ноке был крупнейшим морским городом в Эттерии, хотя в сравнении с торговыми городами близ Астахарийского озера он казался всего лишь деревушкой. Большинство построек были из дерева, украшенные восхитительной резьбой, а храм Богини-Матери в центре города считался одной из прекраснейших построек Старого Мира.
 
 Однако же романтика раннего утра сменялась на полуденную обыденность, когда яхта подплывала все ближе и ближе к берегу. Запах протухшей рыбы ударял в ноздри, слышалась ругань портовых рабочих, а на стене храма Богини Матери солдаты спешно стирали свежую надпись: “Хейлиан-Эстер – ведьма”. Крышу здания Таможни, сгоревшую после недавнего пожара, спешно чинили какие-то унылые личности, а у подножья памятника старому князю Эттерии, деда нынешней княгини, той самой, которую надпись на стене храма обвиняла в колдовстве, пьянствовали матросы.
 
 Шархар сошел с яхты на берег уже в полном рыцарском облачении, моряки вывели из трюма его боевого коня по кличке Лурн. Последнее время среди черных рыцарей бытовала мода называть коней именами королей династии Платинидов, а боевых носорогов – именами представителей 1-ой династии. Путешествие началось.
 
 Шархар ехал по узеньким улочкам Ноке, пропахшим рыбой и нищетой, с удивлением, незаметным из-под закрытого шлема, разглядывая город. Он впервые оказался на земле, не укутанной в свинцовый туман, и все казалось необычным ему. Вместо серебренных восьмиконечных звезд – пестрые гербы, горожане, не падающие на колени пред рыцарем, большие магазины, пьяные солдаты, веселая ребятня, стайками проявляющаяся везде, старики, сидящие на лавках и играющие в кости.
 
 “Несчастные, всю свою жизнь они, те, кому доступен солнечный свет, те, кто не голодает годами, питаясь одним лишь мхом да рыбой, на что они тратят свою жизнь! Торговля, сплетни, ложь… Одно это слово “любовь” чего только стоит. В орденских библиотеках я читал, помниться, несколько любовных романов, но поверить в то, что такое бывает, получалось лишь на словах. А теперь вот, по каждой улице ходят такие парочки, обнимаются, целуются… Чувство – слабость, а “Слабость заслуживает Смерти” - 1-ый пункт устава Черных Рыцарей. Их воины, стражники, да я скорее бы бросился на свой меч, чем предстал бы в таком виде посередь улицы. Пьяные туши, развалились на посту, как носороги в Сильвании. Сейчас посмотрим, как они меня досматривать будут при въезде в высокий город.”
 - Остановитесь, ваша светлость, просим простить нас, грешных, за то, что беспокоим ваше благородие, но не соизволите ли вы назвать ваше имя и цель прибытия в Ноне, ибо так нам приказано. Ещё раз простите.
 
 “Мерзкие лицемеры, а ведь десять секунд назад они пинками с руганью выпроводили старуху, пытавшуюся пройти туда же, куда иду я. Однако сейчас надобно что-то ответить, а лгать, как у них тут принято, я не могу. “ Ложь, пусть даже ложь во имя чего-либо, - недопустима.” - 5-ый пункт устава Черных Рыцарей. Итак…”
 - Я – Лорд Шархар аэнедд Шархар, рыцарь Ордена Черной Луны, цель моя да не названа будет. Вы, да пропустите меня.
 
 “Тупые лица, скрип плохо пригнанных лат на телах, разбегающихся перед моим конем. Они заслуживают смерти. Они не атаковали меня, они даже не побегут докладывать начальству, так как начальство их, конечно, засмеет и им не поверит. Теперь неплохо бы перекусить и уже отправиться вглубь этой земли. Вот как раз дом, который, по-моему, называется в Западном Мире трактир. Здесь и остановимся. ”
 
 “Вот тот стол выглядит почище, чем другие. Тогда вот ты сейчас вылетишь с лавки в окно, а тебя я пинком впечатаю в стену, а ты… Впрочем, остальные уже сами разбежались.”
 - Хозяин, - мяса, да не вздумай прожаривать его следует, пусть будет с кровью, и темного пива.
 - Не извольте беспокоиться, ваша светлость. Одну секундочку.
 
 “Вот уже они все забегали, подхалимы, увидели, что у рыцаря доспехи дорогие и меч длинный. И хоть бы кто возмутился, хоть бы кто вызвал бы на поединок за такое поведение. Трусы. Хотя нет, вот, я вижу, один подходит ко мне, держась за меч, сейчас, наверное, последует ритуальный вызов. Наконец-то.”
 - Милостивый государь, позвольте присоединиться к вашей трапезе, да пребудет над вами благословение Семерых. Я, к прискорбию, сейчас без денег, так что угостите меня, будьте любезны, а уж я-то в долгу не останусь.
 Грохот стальной перчатки, ударяющей в щеку попрошайки, разодетого, как дворянин, стон, он отплевывается кровью и отползает. “Значит здесь такие дворяне и таков Канон Рыцарства. В Конклаве правы, они должны быть уничтожены все, до последнего человечишки”.
 
 “Вновь дорога под ногами, я все глубже и глубже углубляюсь в эту зеленую страну, где воздух чист, а воду из ручьев можно пить. Таверны на каждом углу и перекрестке, сложенные из толстых мощных бревен, колодцы, около которых собирается местная молодежь по вечерам. На крыше каждого домика – резные скульптурки, изображающие то духа-покровителя, то какое-нибудь домашнее животное. В каждой деревне всегда можно найти её центральную площадь, её так называемое сердце, вокруг которого скопились самые крупные, самые хорошо украшенные дома. И обязательно посреди этой площади будет огромная живописная грязная лужа, в которой буден нежится на солнышке большая и счастливая свинья.
 
 В этих местах такое удивительное количество живности, такое её разнообразие, какое я видел лишь в Сильвании, но там эта живность так и норовила выскочить на тебя из-за всякой пальмы или трухлявой коряги. А здесь же она летала, прыгала и скакала вокруг, не причиняя никакого вреда, весело звеня и шурша по кустам. Иногда дорогу перебегал еж, или в кроне дерева мелькала смешная маленькая зверюшка с пушистым хвостом, которую в учебниках называли то ли булкой, то ли белкой.
 
 Наиболее запоминающиеся здесь вечера. Луна видна на небе так ясно, как будто бы Великая Богиня опустила свой прекрасный взгляд именно на меня. Звезды, окаймляющие ночную странницу, казались живыми. Они дрожали и истекали слезами каждую полночь. И, да славится Богиня, гибель не стучалась в разум с рассветом.
 
 Вот на дороге кто-то появился на горизонте, их несколько и они идут на встречу ко мне, кажется, это крестьяне. У каждого вилы, а за ними плетется лошадка с телегой, на которую навалено свежее, пахнущее осенью, сено. В такую ночь невозможно не вступить в поединок. Жаль, здесь нет благородного рыцаря. Эти слабее меня, без сомнения, но их трое, так что, я полагаю, силы можно считать равными. К тому же, я, являясь дворянином, в поединке временно поднимаю их до своего уровня, а значит, тем самым совершаю благородный поступок, так, кажется, нас учили. Хотя не знаю, быть может, силы все-таки не равны. Я воин, и, скорее всего, тренировался больше их, но в то же время, они старше меня где-то вдвое, каждый из них, ведь мне девятнадцать, а им – тридцать пять – сорок. Ладно, для окончательного уравнивания сил сниму шлем”.
 - Эй, вы, именем Великой Богини, вызываю вас на бой! Защищайтесь.
 “ Итак, разгон, ветер свистит в ушах, стук копыт по дороге, я поднимаю пику».
 - Во славу Войны!
 “ Они бегут от поединка? Трусы, а как же товарищ ваш, не отомщенный, в крови своей же погребенный. Куда же вы. Но я на коне и им не уйти от меня. “ Трусость должна быть изжита с лица земли. ”Снова размах, Удар!”
 - Во имя Боли!
 “Третий, наверное, убежит все же в лес, мерзкая тварь. Хотя нет, о удача, он поскользнулся на луже и упал. “ Без меча – все дороги размыты дождем.” – учит древняя мудрость великих Норлоков. Ну что же, отправляйся в чертоги Ксантоса.”
 - Славься Великая Богиня!
 “Победа. Все оказалось слишком просто, слишком быстро. Однако же раз представился такой случай, то можно перекусить, а то в городах они, по-моему, не любят, когда у всех на глазах пьют кровь”.
 
 Красной кровью начерти свое имя на песке,
 И лицо в крови умой, кровь дымится на клинке.
 Пусть несчастных плач и крик никогда б в миру не стих,
 Пусть же горы черепов остаются от врагов.
 Ты же грозною рукой серый мир огнем укрой,
 И открой иным глаза:
 Жизнь прошла.
 
 “ Наконец-то я в Эттере, первой точке моего маршрута. Здесь где-то должен находиться кабак “Золото Сильвании,” в котором я должен встретиться с некой Джасмир, Холодный Взор, баронессой Вирон. Читаем выданное описание: “Девушка лет 22 от роду, очень религиозная и образованная, сирота, мать умерла при родах, отец погиб в Лемерии 5 лет назад во время диверсии. Воспитывалась тетей, леди Раннеской, Длинная Коса. Рост – средний, худая, черные длинные прямые волосы. На встрече должна быть в синем платье и с белой хризантемой в волосах. Пароль: О прекрасная, позвольте бедному рыцарю поцеловать вашу изящную ручку, прежде чем дорога вновь позовет его в даль. Ответ: Любезный Рыцарь слишком милостив ко мне, и если он пожелает, то, когда он отправиться совершать подвиги, он может взять с собой мою хризантему, дабы она помогла ему победить там, где клинок не способен одержать победу.” Интересно, где бы этот кабак мог бы находиться?”
 
 Город Эттер был основан ещё в те далекие времена, когда Эттерия была частью Большего Аннатари, как пограничный гарнизон, на границе в Лесом. Во времена первой смуты королевские войска ушли отсюда в центр государства. Лес же остался, а потому баронам пришлось создавать свое собственное войско, дабы защитить пределы своей земли от племен, живших в этом лесу. Вести из Аннатари не приходили год за годом, так что постепенно здесь в Эттере образовалось свое собственное правительство, а когда был убит король Алькаазар Молот Богов, бароны объявили об образовании королевства Эттерилан, которое с потерей Лемерии в 690 году, превратилось в княжество Эттерия. Ныне же Эттер защищен высокими каменными стенами, внутри которых можно найти и большей базар, типичный скорее для солнечного Тайгарда, чем для лесистого севера, и храмы Семерых, построенные из каменного дерева, и украшенные эттерийской резьбою и скульптурой. Чудные завитушки, элегантные деревянные башенки и портики, деревянные скульптурки на крышах украшали почти каждый дом в этом городе. Несмотря на многолюдность, этот город не был шумным, в отличие от южных соседей, видимо Лес, обступавший город со всех сторон, своей молчаливостью и подавляющим суровым великолепием каким-то образом влиял на сознание жителей, уподобляя их себе.
 
 “Город Эттер был основан ещё в те годы, когда мой род ещё не был изгнан из Арарвейна, и мои предки нередко приезжали сюда с заданиями и войсками. Когда же Великий Король был убит, они не нашли ничего лучше, эти лесные варвары, чем предать государство, оказавшееся в беде. И ныне Эттер – всего лишь скопление жалких хижин за каменной оградой, с мерзким запахом торгашей, церквушками местных божков, да с почти вырубленным лесом вокруг.”
 
 “В Стране Свинцовых Туманов тварям отрезают языки. Бывает, проезжая по Плато Ветров, бросишь взгляд в сторону, и он медленно охватит все пустынные взгорья горькой на вкус земли, где не заходит Луна. В её темном постоянном свете проступают контуры камней и скал, покрытых вулканической пылью долин и возвышенностей. Длинные тени пробегают из одной ложбины в другую, обходя те места, где пепел срывается со скудных почв ветром. Кое-где проступают прикрытые шкурами ямы, жилища тварей. Несколько огромных, сверху покрытых кожами, костей, вкопанных в землю возле углубления в почве, – вот и вся хижина, в которой ютятся твари. Слабые, угловатые, со следами рубцов от побоев, вечно глупо улыбающиеся – они покрывают всю поверхность великой страны своими жалкими потугами выжить. Все в грязи, без какой-либо одежды, беззубые и бессильные твари… Волосы у них выпадают в раннем детстве, как, впрочем, и ногти. Язык им отрезают в двенадцать лет, а в двадцать два года, эти убитые свинцовым туманом развалины попадают на ритуальный алтарь. Весь их жизненный цикл прост: научиться выполнять команды, затем добывать съедобные мхи и выращивать съедобные грибы, или ловить рыбу, произвести потомство, отдать свою кровь.
 
 Здесь - все сложнее. Здесь твари ходят по улицам и зовутся – “Человек Разумный” Хотя… Суть-то остается прежней, как и жизненный цикл. Лишь умирают они просто так, и целебная жидкость гибнет зря. И лучше бы им отрезали их льстивые языки. Впрочем, путь сквозь город позади. Я – в трактире. Синее кружевное платье, белая хризантема, глаза, полуприкрытые, словно в ожидании… Кого? Меня?”
 - О прекрасная, позвольте бедному рыцарю поцеловать вашу изящную ручку, прежде чем дорога вновь позовет его в даль.
 - Любезный Рыцарь слишком милостив ко мне, и, если он пожелает, то, когда он отправиться совершать подвиги, он может взять с собой мою хризантему, дабы она помогла ему победить там, где клинок не способен одержать победу.
 - Хризантема не одержит победы там, где бессилен меч. Благословляю небеса, что предоставлен мне был шанс встретиться с вами, баронесса.
 - Вам ещё предстоит увидеть, как вы ошибаетесь, рыцарь. Видеть вас, бесценное счастье для меня. Какая жалость, что вы не появились неделей раньше, во время карнавала. Боги нашептывали мне ваше имя еженощно.
 В грязь и плесень обрати имена чужих богов,
 И в жестокости основ жалость в миг уйдет из снов.
 В гневе сердце освяти, Боль откроет все пути.
 Колдовство иных времен обрати в предсмертный стон.
 И клинком стальным в руке - власть свою крепи везде!
 Подари всем в дар совет:
 Счастья нет!
 
 “ “Тот, чьи помыслы обращены ко лжи, подобен цветку, чьи лепестки никогда не почувствуют запах утренней росы”. Так говорят Норлоки.”
 
 Замок Эттер готовился традиционному осеннему балу. Башенки и бойницы были украшены флагами и вымпелами. Стража наконец-то почистила свои доспехи. Музыканты и барды всего севера съехались на звон щедрой княжеской монеты. Мост был опущен, знаменитые северные рейнжеры, слава эттерийского войска, в зеленых плащах и с огромными луками хмуро наблюдали за раззолоченной публикой, проходившей во дворец. Как всегда возникла путаница с пригласительными билетами и порядком объявления гостей. Все древние дома северных дворян традиционно считали, что приглашены, могут не снимать оружия и, уж конечно, должны быть первыми объявлены герольдом. К тому же, как оказалось, часть оркестра отсутствовала, будучи не протрезвевшей после очередного творческого вечера, и казначей, будучи первым, попавшимся на глаза княгини, пытался срочно найти им замены. Распорядителя бала чуть ли не казнили. Дворянство чувствовало, что очередной радостный вечер приближается.
 
 Леди Джасмир, Холодный Взор, баронесса Вирон. Лорд Шархар, Горный Коршун, барон Тиндола и Холфа.
 
 “Тиндол и Холф – маленькие клочки земли в солнечном Паллане, купленные нашими агентами за бесценок. Дворянство, как и рыцарство, нельзя купить, его можно только продать. За бесценок.”
 -Пойдемте, любезный Шархар, я представлю вас её высочеству. Она, несомненно, будет счастлива познакомиться со столь благородным рыцарем.
 - Как вам будет угодно, прекраснейшая Джасмир.
 “Итак, благодаря леди Джасмир, я попал на Бал, теперь пора подготовиться к исполнению второй части задания. Я должен найти здесь лорда Горрадана, вызвать его на поединок и уничтожить. Пока он отсутствует. Так что необходимо веселиться, танцевать и радоваться жизни.”
 - О прекраснейшая, позвольте пригласить вас на танец.
 
 - Благодарю вас, возьмите мою руку.
 “Ах да, протянуть руку я и забыл. Надо следить внимательнее за этикетом.”
 - Когда мы будем в первый раз проходить мимо княжеского трона, не забудьте, любезный Шерхар, кивнуть княгине. Так у нас принято.
 - Непременно. Примите мои благодарности за совет, леди Джасмир.
 “Как будто бы это какая-то сложная игра: там кивни, здесь поклонись, потом подними глаза. Все играют, и находят в этом удовольствие. А я не нахожу. Я играю в свою игру. Я на задании Ордена. И эта игра, хотя и не нарушает устава, кажется мне не много лицемерной. Если меня кто-нибудь спросит, не из Страны Свинцовых Туманов ли я явился, я не солгу. Но никто не спросит. А сам я молчу. Не получается ли, что я своим молчанием их всех обманываю? Но Командор считает, что все в порядке, так мне ли сомневаться? Всегда сложно понять, благородно ли я поступаю, послужит ли мой поступок славе Великой Богини? Ещё хуже искать оправдания своим не совсем корректным поступкам. На войне куда как проще. Но нет, мы не воюем”.
 - Взгляните Шархар, княгиня улыбнулась вам, многие дамы смотрят на вас с восхищением. Вы могли бы сделать при дворе карьеру, если бы преследовали такую цель.
 ““Достижения те, что бессмысленны для тебя, и коими ты пренебрегаешь, не раз ещё заставят сожалеть о невнимании к себе, так точно, тот птенец, которого все звали неуклюжим и некрасивым в детстве, став белым лебедем, не будет брать пищу из рук обидчиков””.
 - Улыбки и взгляды этих дам – ничто в сравнении с теми, что источают кавалеры при виде вас.
 - Ваши комплименты не заслужены.
 Молчание и музыка.
 - А скажите, Шархар, неужели там, откуда вы пришли, и в правду не верят в любовь?
 - Любви нет, прекраснейшая. Есть лишь самообман и иллюзии, оплетающие наш разум, а ещё есть оправдания, те, что придуманы лицемерными мудрецами для своих животных инстинктов.
 - Как интересно, было бы более чем забавно предположить, что вы, люди с Востока – не такие как мы, дети Запада. Но нет, вы же вышли из нас, у нас часто совпадают цели, устремления. Мы сходно мыслим. Так скажите же, благородный рыцарь, неужели мы способны чувствовать, а вы – нет?
 - Нет, восхитительная, просто наши глаза открыты, и мы способны видеть истинную природу того, что вы зовете любовью. Затасканное словечко, эта “Любовь”, не правда ли?
 - Совершенно верно, это слово употребляется к месту и не к месту, употребляется в обмане, как лесть, как пустой звук. Но это ничего не значит, слова – ничто перед её величием. И когда-нибудь она коснется вас, мой каменный паладин, и тогда все слова, все объяснения будут бессильны.
 “ “Чувство, что ещё не изведал, волнует, как поединок, время которого ещё не подошло, даже когда этот поединок – всего лишь драка в таверне.” - древняя мудрость не лжет. Этот танец, музыка… За тонкой филигранью мотивов и фигур, лик Той, что вечно в нашей памяти, затуманивается, и место его занимает другой, той, что кружится со мной в одной паре по залу. Аккорды древних песен звучат в моей голове, сливаясь в холодный гул времени. Я знаю, что все вокруг, от резкого лица княгини и до вызолоченных доспехов гвардейцев – ложь, но ложь бывает так сладостна. Впрочем, вот лицо того, кого я ищу, оно более правдоподобно”.
 - Восхитительная Джасмир, Простите меня, но после этого танца долг зовет меня исполнить назначенное.
 - Любезный Шархар, не смея противостоять вашей судьбе, я прошу лишь о немногом, о возможности сопровождать вас в ваших исканиях.
 - Воля прекрасной дамы – закон для меня.
 “Итак, я должен подойти к вон тому дворянину, барону Алиньи, Черный Камень, и вызвать его на поединок, в котором он найдет конец своего жизненного пути. И тайна Ордена, которую он узнал, уйдет вместе с ним. Я уже рядом с ним. Он хорошо тренирован, меч его не украшен алмазами, а руки покрыты мозолями, хотя костюм его богаче многих будет. Повод для дуэли может быть любым – косой взгляд, двусмысленный жест или… Или…”
 - Милостивый государь, ваш недостойный взгляд оскорбляет честь этой прекрасной дамы. Немедленно принесите ей свои глубокие извинения.
 - Я даже не взглянул в её сторону, любезнейший. Сдается мне, что вы ищите драки.
 - Я всего лишь защищаю честь и доброе имя леди Джасмир Холодный Взор. Так вы отказываетесь от принесения извинений?
 - Да, милостивый государь.
 - Тогда я, Шархар аэнедд’Шархар, требую у вас сатисфакции.
 - Вы её получите. Завтра.
 И снова музыка и танцы.
 
 Утро. Дождь. Серая каменная стена, наемный секундант вместе с секундантом Алиньи отмеряют пятнадцать шагов. На углу стоит незнакомая карета, зачем-то приподнята шторка на небольшом окошке. “Почему же леди Джасмир наблюдает за мной? Подходит Алиньи, он, кажется, хочет что-то сказать”
 - Любезный Шархар, вы ведь, не правда ли, из Черного Ордена? Вас прислали, чтобы убить меня, во что бы то и стало, не так ли?
 - Да это так.
 “Он пришел на поединок со мной, зная, кто я. Он знал, что идет на смерть, но он не отказался от вызова и сохранил честь. В стране, где всяк лжет и лукавит, всяк труслив и алчен, меркантилен и слаб, я нахожу одного достойного, и должен немедля его убить. Вместо того, чтобы уничтожить остальных, как они того заслуживают, я убью Алиньи, который мог бы быть моим другом.”
 - Любезный Шархар, вы не уснули? Нет? Хорошо. Знаете ли, всем людям свойственно видеть сны. Каждый видит сои собственные неподражаемые сны, которым не суждено уже повториться, ибо каждый раз они видоизменяются, и даже один и тот же кошмар становится раз от раза чуточку другим, более страшным. Одни люди видят сны ночью, в зябкой темноте и дрожащем лунном свете, в собственных постелях, кутаясь в теплые перины. Это сны о их судьбе, их прошлом, настоящем и грядущем. Они повествуют о событиях и переживаниях спящего человека. Иногда, эти сны затрагивают нечто большее, чем просто жизнь человека, но все равно никогда этим снам не суждено сбыться. Другие же люди видят сны днем, под светом солнца. Их сны – безумные мечты о запретном, тоненькие струйки того Ветра Перемен, что когда-то охватывал мир. И их сны могут воплотиться в жизнь, неся разрушение всему, что окажется доступно взору спящего. Мечты дотрагиваются до любой детали из окружающего мира и, в неосознанном желании изменять, уничтожают, уничтожают… Таким людям нет места на этой земле. Их должно искоренить. Защищайтесь, благородный сэр.
 “Кровь заливает мостовую, смешиваясь с дождевой водой. В окошке кареты – бледное лицо Джасмир. Барон Алиньи, Черный Камень, убит мною в честном поединке. Прощай друг”.
 
 Пусть пожарищ гарь и дым - всем укажут, где твой дом,
 Будешь ты непобедим, гимн твой - похоронный звон.
 На крови построй страну, воплоти свою мечту,
 Где на выжженной земле счастья не сыскать нигде.
 Ни живых ни мертвых нет, лишь Луны тоскливый свет
 Принесет тебе ответ:
 Смерти нет.
 
 “Смерти нет. Ты не убит, ты просто отправился в чертоги Богини, ибо жил и сражался достойно. Счастливого пути. Помни, смерти – нет. Только справедливость, только тишина и пелена тумана. Она уже закрывает мне глаза. Ты смог зацепить меня. Спасибо”.
 
 “Я открываю глаза. Я очнулся на белоснежной кровати в высокой комнате с резными гранитными окнами и высоким потолком. Плечо перебинтовано. Долго ли я провалялся без сознания?”
 
 “Я Шархар. Я рыцарь Ордена Черной Луны. В глубоком свете этого ночного светила все кажется черно-белым и сине-серым. Небо, земли, воды. Даже кровь. Я помню годы учебы. Я помню годы молитв. Я верю. Но родные земли и высокие храмы так далеко. И другие руки ухаживали за моими ранами. Нет, не холодные белые руки жрицы Богини и не шершавые, старые руки гарнизонного лекаря. Это нежные юные руки леди Джасмир. Я спал и ночью видел сны. Днем мне уже неприятно, но также и сладостно о них вспоминать. Но я не боюсь. Я сильнее. Слава великой богине!”
 - О Шархар, вы очнулись. Вы не представляете себе, как я счастлива. Все врачи говорили, что с такой раной вам не выжить. Один профессор из Лякримы даже говорил, что с таким высоким содержанием тяжелых металлов в крови вы давно уже должны бы были лишиться всех волос, ногтей, зубов, превратиться в старика. Но я всегда считала, что нынешние врачи ничего не понимают в настоящей медицине.
 - Благодарю вас, о прекраснейшая, за тот уход, который вы оказали мне. Я обязан вам жизнью. Я хотел бы…
 - Молчите, вам вредно говорить. Ещё дня два я бы не рекомендовала бы вам вставать с постели. Мой поступок не заслуживает столь многих благодарностей, ибо я поступила просто так, как велел мне долг, и указывало сердце. Теперь же отдыхайте.
 “Она ушла, и в комнате стало сразу же чуть темнее. За окном солнце уходит за тучи. Хочется свежей крови. Очень хочется. Такое впечатление, что я провалялся в постели дня два. А значит, сегодня вечером я обязан покинуть этот гостеприимный кров, ибо следующее задание ждет меня.
 
 Странно, что такая слабая рана так сильно вывела меня из строя. Я почти не почувствовал её вначале. Магия крови и быстрая регенерация уже к вечеру того дня должны бы были сделать из неё царапину. Я не должен был потерять сознание. Мне нужна кровь”.
 
 Силой красно-черной птицы, что рождается из пепла, Правдой ярко-алой розы, не покорной зимней воле, Властью данной небесами гневу утреннего ветра, Я зову к себе покорных, взять у них крупицу крови. Феникс в пламени проснется, от забвения очнется, Роза средь снегов полярных расцветет на зло природе. Ветер тонкою ладонью лиц проснувшихся коснется. Я крови твоей желаю пить в предсмертном хороводе.
 
 “Маленькая ещё девочка, наверное, служанка, с полу прикрытыми глазами входит в комнату. Иди ко мне, тебе не будет больно. Как я голоден”.
 
 “Теперь я здоров. Ребенок очнется через два часа, не помня ничего, но в утренних снах она будет видеть лишь красную живительную жидкость. Жажда овладеет её целиком. Подчинит”.
 
 “ Ага, за дверью комната поменьше. Бежевые шторы на узких высоких окнах, резной потолок, игра теней и радуг на зеркале. Мои вещи на стульях и полках. Похоже, все они собраны здесь. Это очень кстати. Самое время одется и вооружиться.
 
 Идем дальше. Винтовая лестница с узенькими окнами-бойницами. Самое время заглянуть в них. Лес простирается там от горизонта до горизонта, изредка перемежаемый жиденькими прогалинами полей и огородов. Мелкие крестьянские хижины. Конечно же, я в родовом замке рода Вирон. Два часа быстрой езды до Эттера.
 
 Надеюсь мой конь – в конюшне, готов к путешествию. Ступеньки – деревянные, довольно новые, весь замок, хотя и стоит здесь столетиями не производит впечатления памятника древности. Внизу парочка стражников удивленно глядят на меня. Доспехи легкие, но хорошие, алебарды сверкают. Интересно, какие приказания относительно меня отдала Джасмир. Ага, они становятся в стойку, неужели славная драка? Жаль, я не одел доспехи.
 
 Нет, они отходят в стороны, пропуская меня. Разумно с их стороны. Хотя они конечно же не знают, кто я.”
 - Милостивые государи, не могли бы вы подсказать мне, где я могу найти её светлость леди Вирон?
 - Ну… она, господин хороший, обедает. Там, направо, в большой зале. Эээ… просили не беспокоить.
 - Благодарю вас, любезнейшие.
 “Коридор с деревянными колоннами. Резьба на мебели. На стенах висят картины со сценами охоты. Прекрасные дамы в платьях, благородные рыцари в латах, мускулистые собаки, быстрые соколы и огромные кабаны. Синие бархатные портьеры и шторы на окнах. А за окнами хлев и свиньи в лужах. Поворот на право и вновь стража перед дверью. Зачем столько стражи в родном доме?”
 - Сударь, доложите её светлости о моем прибытии.
 - Сейчас, сейчас, сэр рыцарь.
 “Как интересно, в большой двери есть дверь поменьше, стражник ныряет в нее, не распахивая больших створок. Однако вот пришел и их черед раскрываться, меня пропускают”.
 
 “Если и существует грань возможным излишествам, то она явно выше, чем я предполагал. “Слабый – окружает себя золотом и серебром, Сильный – сталью и аскезой.” Стол на сорок персон. Сорок приборов. И одна леди Джасмир за столом. Она почти успела скрыть удивление, вызванное моим скорым выздоровлением. Удивление, а быть может и что-то ещё, досаду… или радость. На стенах знамена и охотничьи трофеи. Слуги в ливреях стоят по углам”.
 - Шархар, вы здоровы. Как я счастлива.
 “Такая радость во взоре и голосе. А вдруг она действительно счастлива. Почему?”
 - Незабываемая, ваш теплый уход сотворил чудо, которое достойно песен. Я выздоровел. Примите мои благодарности. Я в неоплатном долгу пред вами.
 - Что вы, я не сделала ничего такого, что могло бы вызвать ваше чудесное выздоровление. Благодарите лишь небеса. Ну что же вы все на коленях, встаньте, благородный рыцарь. И примите приглашение отобедать со мной. Садитесь. Сейчас все яства, что пожелаете, будут пред вами.
 “Трапеза – это очень кстати. Само собой приглашение принимается”.
 - Нет-нет, Шархар, не садитесь за дальний конец стола, я же вас там даже не увижу. Отринем этикет, садитесь здесь.
 “ Как сказали бы в таких случаях северяне, “За столом завязалась непринужденная беседа”. Беседа не о чем. Погода, леса, охота. Обычно подобные беседы вызывают отвращение, но не сейчас. Почему? Знаю ответ, но боюсь произнести его даже в мыслях. И знаю, что в ответе ложь. Все ложь.
 На высочайшей горе мира, а в укутанном мрамором храме, в хрустальном саркофаге спит Богиня. Её глаза закрыты, а белоснежные крылья сложены за спиной. Её лик – прекрасней всего, что существует на земле. Её стан, её руки… Полуоткрыт идеальный рот, а дыхание почти незаметно. Тихий выдох, и расцветают бутоны. Невидимый вдох и опадает листва. Выдох, и в безумном порыве армии рвутся на встречи друг другу. Вдох и вдовы оплакивают павших. Я знаю, Она прекрасней всех, я знаю, лишь Она достойна любви и преклонения. Но больше я не верю в это. Я мечтал перевернуть горы, высушить моря и увидеть лик её, ныне мечты мои – о другом. Я заслуживаю смерти, но теперь, как никогда, я хочу жить. Там в саркофаге в горах – Смерть, вечный сон, здесь же жизнь, песнь соловья. Старые песни больше не поют во мне, взамен новая одна, что переполняет меня целиком”.
 - Шархар, вы ведь останетесь погостить у меня?
 - Почту за честь, Джасмир.
 - Да, и загляните ко мне в покои, если вы не возражаете, сегодня вечером.
 - Как вам будет угодно.
 “Прощай Черный Орден, я не выполню твое задание. Я не поскачу сейчас же сквозь всю Эттерию по твоей указке. Я останусь здесь. Я не достоин звания Черного Рыцаря, и я выбираю себе другой путь”.
 
 “Вот она заветная дверь, около её-то нет стражи. Что же за ней? Вопросы… Не хочу думать. Просто открою…”
 
 Записка:
 
 “ Любезный Шархар, прощайте. Я выполнила свой долг, задержав вас. А вы оказались, как всегда, правы: Любви нет”.
 
 Оглядись: Везде вокруг, на руинах древних царств,
 Миллионы твоих слуг, тень погибших государств.
 Для тебя они умрут, твое Имя воспоют,
 Им не смей смотреть в глаза, там лишь только пустота.
 Ведь с начала всех времен дар Любви не обретен!
 В любом мире посмотри:
 Нет Любви...

Новый мир (Нуси, рассказ)

2009-11-11T13:53:55Z

Aldarisvet: Новая страница: « Я вдохнул до сих пор еще не знакомый мне воздух и открыл глаза. Я стоял на широкой улиц…»

Я вдохнул до сих пор еще не знакомый мне воздух и открыл глаза. Я стоял на широкой улице, пестревшей от суетившихся на ней людей. В каждом домике, стоявшем на улице, был уютный магазинчик или тесная забегаловка со столиками на свежем воздухе. Щебетали птицы, тесно переплетая свои голоса с людским гулом, исходившим отовсюду. Я медленно пошел вперед, вбирая в себя запахи, звуки, чувства этого мира. Проходившая мимо меня милая девушка улыбнулась, я кивнул ей, и мы разошлись. Слегка заинтересованный окружающей обстановкой, я потолкался около ларьков, доверху забитых всякой всячиной, послушал, о чем люди говорят, проглядел несколько стаей в газетах, стараясь полностью проникнуться этой чудесной атмосферой радости, царившей здесь.
 Через некоторое время я очутился за маленьким плетеным столиком, на котором ароматно дымилась маленькая чашечка кофе. А сияющее солнце бликами играло на нежно-матовой поверхности напитка. Я еще раз огляделся, с кем бы я не встречался глазами, мне отвечали дружелюбной улыбкой, будто б мы были старыми знакомыми, готовыми в любой миг друг друга поддержать.
 Я сидел в прохладной тени изумительного домика, незнакомого мне архитектурного стиля, который был построен во времена давно минувшие; на этой улице все дома пережили уже не одну сотню зим, и каждый хранил, наверное, в себе многие смешные, занимательные или же трагические истории из своего прошлого, плавно переливающегося в настоящее, а из него в еще не наступившее, но уже с готовностью стоящее на подхвате будущее.
 Мне нравился этот мир, здесь нет постоянного голода, нет страха перед войной, здесь лечат от многих и многих болезней, и дети засыпают в этом мире уверенные, что завтра они проснуться в своей постели, а на столе их будет ожидать завтрак. Я в течение своей долгой жизни встречал многих таких, кто отдал бы все, что имел, ради возможности оказаться на моем месте, в мягком кресле уютного кафе за чашечкой кофе.
 Что ж, пойду еще погуляю по этому чудесному городу, загляну в здешние улочки, укутанные ореолом таинственности, недосказанности. Солнце скрылось за набежавшие тучи, и город окунулся в мягкий полумрак теней. Я шел по улочке, такой узкой, что каменные глыбы домов, окружавшие меня, представлялись отвесными стенами колодца, на дне которого стоял я и смотрел, как в вышине облака покоряют последние осколки синего неба. Вечерело.
 Да, однако, и в таком приятном городке попадается мусор, валяющейся посреди дороги. Встречи с ним никак не избежать. Видимо, в каких бы условиях не оказались люди, они все равно будут подгонять эти условия под себя, под образ жизни, что в них заложен. Банановые корки на асфальте и надписи на стенах. Люди...
 Вот один мне попался навстречу, кутается в плащ, в некоторых мирах не каждый правитель может себе позволить столь тонко пошитый плащ из столь редкого материала. А вот он идет и улыбается мне. Все-таки какие они здесь дружелюбные. Хотя... Улыбается ли он? Мне ли он улыбается? А не дежурная ли это улыбка?
 Я выхожу из переулка на огромную широкую улицу. Ревущие монстры из стали и железа несутся по ней в разные стороны. Машины, а в них люди. Люди идут по краю улицы, все как один выглядят промерзшими до костей, а их улыбки... Я понял — они не улыбаются, ибо не способны сделать ничего большего, чем сложить губы особым образом, так чтобы незнакомец вообразил себе теплоту наносную в лице, стирающую лед в их глазах.
 Я огляделся уже в который раз. Громады домов — гимн людской силе и могуществу, солнце, уже покрасневшее и появившееся из-за туч, что касаются горизонта, фабричные трубы и дым из них, машины, а в них люди. Люди, а в них машины. Мне становилось плохо от постоянного шума машин, выхлопных газов, дыма из бесконечных труб. Каждая новая улыбка, казалось, пронзала меня сильнее, чем удар меча или молнии. Я погружался в небытие и вновь вырывался из него. Сумбурные мысли носились из конца в конец моей несчастной головы, ударялись друг об друга, отскакивали и разлетались, свиваясь в непредсказуемые и причудливые комбинации цветов и звуков, воспоминаний и предчувствий, превращались в одно лишь слово: жить. Как ни странно, я хотел жить, жить в этом городе, где дети просыпаются утром в теплых кроватях, и их ожидает завтрак. Жить в мире, где не следует каждую секунду оборачиваться, чтобы увидеть... или не увидеть кинжала, нацеленного в твое сердце. Я хотел жить, но этот шум машин, в котором спешили куда-то люди, эти улыбки людей, в которых не осталось ничего, кроме шума машин, душили меня, пытаясь расплющить по агонизирующей алым светом наступающего заката мостовой. Закат.
 Рукой и взглядом я схватился в немой попытке спастись за красное солнце, ускользая от облаков, застывших в порыве разлететься от солнца, что жгло их, тем самым очищая, как очищает оно мостовую от мусора и улыбок, испепеляя их своим неестественным светом. Светом гнева.
 Казалось бы, я сам в гневе должен был бы возненавидеть этот мир. Как и любой другой скиталец, что заходит в какой-то с виду очень гостеприимный дом, и вдруг осознает, что здесь и сейчас он исчезает, но я не мог. Ибо дети просыпаются утром в постелях, а старики имеют крышу над головой. И не жалели, — ведь им все равно есть ли я, или же нет, — смерти и удушья этого моего люди.
 Я тоже захлебывался в гари труб и жидком бетоне зданий, в красных лучах солнца и шума машин, в которых сидят люди. Я растворялся и через это растворение и отрицание своего “Я”, я начинал чувствовать ритм этой жизни, биение ее пульса. Металлического пульса...
 А люди все идут вокруг меня, люди, а в них машины. Исчезая, я превращался в часть этого ритма, сам превращался в чудовище плоти и крови, стали и бензина.
 Но я хотел жить. И в последнем отчаянном рывке навстречу последнему алому лучу солнца сквозь алмазную пыль механизмов, мира, в котором царят машины из плоти и крови, я осознал, что либо исчезну я, либо этот мир, что так полюбился мне. И искусанные немой пыткой губы шепнули: “Не будь”. — И его не стало. Слишком дорого ему, этому несчастному миру обошлось знание, что он заплатил слишком высокую цену за детей, что проснутся, и стариков, что уснут, за людей, что не умирают, ибо и не живут. И как бы ни был прекрасен этот мир, в нем нельзя было жить, а лишь существовать, и я не мог так, и поэтому уничтожил его, убил, чтобы остаться жить, чтобы остаться собой и вновь очутиться в другом мире — разрушителем.
 — Не будь. Исчезни. — И он, сей мир, исчезает в красных лучах заходящего солнца.
 
 ... Я вдохнул до сих пор еще не знакомый мне воздух нового, еще одного, мира и открыл глаза. Я, вечный бродяга и разрушитель, пришедший в еще один мир, чтобы, полюбив его, сказать: Не будь!..

Глентерн (Нуси, рассказ)

2009-11-11T13:49:36Z

Aldarisvet: Новая страница: « Часто случается, что в теплый солнечный день, когда небесное светило нежно обнимает с…»

Часто случается, что в теплый солнечный день, когда небесное светило нежно обнимает своими мягкими руками-лучами всю землю от горизонта и до горизонта, на узенькой полоске желтого песка, отгораживающей сушу от моря, или море — от суши, зависит от того, с какой стороны посмотреть, дети малые возводят грандиозные постройки из песка и камней. Вокруг этих причудливых форм замков появляются каналы, улицы и дома — тоже из песка, а иногда даже маленькие песочные человечки. Их, несомненно, труднее слепить из рассыпающегося песка или камешков, чем замок, но если очень постараться, то обязательно получится. А еще таких вот человечков можно вылепить из обыкновенной глины с тем, чтобы поставить их на улицы и терассы песочного города.
 Но потом, после теплого солнечного дня, когда солнце заходит за воду и исчезает из жизни мира на еще восемь – двенадцать часов, на пляже не остается обычно уже никого, разве что песочные замки высятся над бесконечной песчаной равниной, утопая в нежном свете двух лун. А человечки, о чудо, обретают жизнь, начинают двигаться и, быть может, разговаривать. Наверное, иногда среди них возникают ссоры, конечно незначительные, разве о чем-то важном могут спорить песчаные фигурки?
 Иногда они желают друг другу зла, подчас даже не осознавая этого. Но если пригласить злобу к себе в дом, то она непременно войдет и заберет то, что подсознательно приносилось ей в жертву. И на песчаном пляже начнется дождь.
Холодные и черные капли, будто стрелы (а может слезы?), ниспадут на песчаные фигурки, меткими своими попаданиями, обращая их в горстки праха и тлена, обращая их — в песок. И будут гибнуть человечки из песка, так и не успев насладиться своей короткой жизнью под светом двух лун. А потом начнется прилив.
 Бездумные волны будут накатываться одна за другой на твердыни из песка и глины, отрывая от них, песчинку за песчинкою, их суть, превращая в ничто. И тогда, единожды впустившие злобу в себя, песчаные человечки будут гибнуть от бездушно набрасывающихся на них волн и погибать, не в силах сдвинуться с места от бьющихся в них с неба дождевых капель-стрел.
 Глентерн Иль’Лаваннен был в силах сдвинуться с места — он сумел увернуться от капли-стрелы, летевшей в него с неба, озаренного светом двух лун, золотой и алой. Он метался в этом дожде, уворачиваясь от капель; он был сам частью этого дождя, посылая иглы-капли падать Иль’Лаваннен был именно чистокровным эльфом, золотоволосым и зеленоглазым, как и многие, представитель этого дивного народа — обнаружил, что лишь один он танцует на рассыпающемся под ногами песка под дождем стрел и стальным приливом, готовым уже вот-вот накинуться на него. И он прервал свой танец шторма, удаляясь в тень деревьев, громадами высившихся в свете двух лун, алой и золотой.
 Буря и не думала прекращаться. На небе, лишь в немногих еще черных провалах в неизвестность сияли звезды, а остальную же часть великого купола укутывали грязно-серые облака, кое-где озаряемые мгновенными, тем не менее, слепящими и прекрасными, вспышками молний. Там, где на севере эти облака сливались в одно целое с бескрайними пустынными равнинами, с вершин гор, своими ледниковыми шапками, пронзавшими небоскат, скрывались всесильные ураганы, разгоняясь устремлявшиеся на равнинах к лесу.
 — Лес... Сколько лет твоим деревьям? Сколько ураганов помнят они? — несчесть. Какие тайны ведомы тебе? — не разгадать. Как не восхищаться тобой, твоими деревьями, устремляющимися, будто титаны из камня и стали в недоступную высь? Сколько уютных эльфийских домиков, усыпанных изумрудами, может поместиться на твоих ветвях. Сколько чудесных существ — птиц волшебных, зверей благородных, нашли приют в своих пределах, и защиту за твоими дубами-сенами. Так защити и ныне нас, — думал Глентерн, спеша добраться до спасительной тени.
 Он спешно прошел мимо первого, далеко отстоящего от прочих, дерева-дуба. Сколько лет этому благородному древу, высотой в двести метров и шириной ствола в пятнадцать, не знает, наверное и сам Предвечный Король.
 Наконец-то, преследуемый беззвучным свистом игл-капель холодного дождя, он добрался до Пограничных деревьев, с трудом ухватился за спущенную ему с запредельной высоты тоненькую, как золотой лунный лучик, веревку, и был поднят наверх, где чьи-то заботливые руки помогли ему залезть на ветку, а другие — протянули кубок с родниковой водой. Тихий шелест:
 — Благодарю.
 Глентерн сидел на могучей ветви древнего дерева, чья укутанная облаками вершина, терялась в вышине, а между его корней журчали звонкие ручейки. Вокруг него на ветви сидели и стояли и другие эльфы в зеленых с серебром одеждах, сжимали в стиснутых в спазме руках длинные, с любовью сделанные луки. То один из них, то другой легким и незаметным движением, будто взмахом крыла ласточки, вскидывал свой лук, и вновь холодная игла-капля беззвучно низвергалась с бушующего в слепом гневе ураганов неба на землю, где песчаные человечки один за другим рассыпались в прах. Эльф же слегка прикрывал глаза и отворачивался — тщетно, ведь все равно в его памяти тяжким грузом будет вечно жить это мгновенье.
 А еще недавно бесконечно далекий ураган вдруг бешеной пляской вихрей и звуков налетел на гордые деревья, и в бессильном безумии своем увлек за собой тех, кто сидел на ветвях. Как куколки-марионетки, были рассеяны они по разным закоулкам леса. Глентерн тоже куда-то, сам не осознавая куда, бежал по размашистым ветвям, по изумрудным переливающимся в золотом свете луны, тоненьким мостикам без перилл над утопающей в листве бездною. Был он и облаком, извергающим стрелы-капли, был и песчаным человечком, и куклой, и лоскутком ткани, как и его свободная шелковая рубашка, что намокла и покраснела на предплечье.
 А бездушные гневные волны, все наступали и наступали. Вот они уже окружили со всех сторон одно из огромных деревьев, и вскоре оно вспыхнуло факелом, а находившиеся на нем эльфы по рушащемуся в бездну шторма мостику из изумрудов перебежали в последний момент на соседнее дерево, не прекращая осыпать безответное море стали холодным и одновременно обжигающим дождем.
 Вот закованные в сталь волны, как волны морские, отступая и огрызаясь, наступая и захлебываясь в крови, рассыпаясь в песок и прах, но все-равно двигаясь вперед, подходили уже ко второму дереву, третьему, четвертому...
 ...Глентерн обернулся и успел в последнюю секунду подхватить падавшего с ветки эльфа. С трудом он донес раненого (ведь именно из-за ранения эльф почти свалился с ветки) до ствола, положил его там, начал дрожащими руками развязывать хитросплетения узелков и петелек на своей поясной сумке. Сдавленный стон сорвался со сжатых в спазме губ раненого. Это был одетый в легкий кожаный доспех, укутанный в зеленый, постепенно наливающийся красным плащ эльф; Окрашенная в черный цвет стрела с красным опереньем торчала, подергиваясь, из его живота. Сквозь густую луну пробился алый лучик луны и тревожным светом окрасил его усталое лицо с седыми бровями, морщинками вокруг исполненных боли глаз и высоким лбом.
 Глентерн наконец-то развязал свою сумку, резко выхватил оттуда аметистовую маленькую баночку, от которой исходил приятный запах мяты и илбиса, открыл ее, откинув крышку куда-то в пустоту. После чего разрезал тоненьким серебяным кинжалом доспех и рубаху раненого, резким движением выдернул стрелу, также откинул ее и обильно полил своим мятным бальзамом рану. Затем баночка отправилась в пустоту вслед за крышечкой и стрелой, а Глентерн начал быстро-быстро двигать руками над раной. С ускорением темпа этих удивительно плавных движений между руками и раной появилось слабенькое золотое свечение, а кровотечение, о чудо, как-то сразу прекратилось.
 Когда пребывавший в беспамятстве эльф с трудом раскрыл глаза, он с удивлением обнаружил, что боль терзавшая его столь сильно до потери сознания, ушла, а над ним склонился знакомый ему уже много лет Глентерн Иль’Лаваннен, один из его лучших учеников. Глентерн находился как будто в трансе, казалось, он не замечал ничего вокруг, его глаза не выражали ничего, а с губ доносилось слабое бормотание:
 — Только не умирай Элден, не умирай... Не будь таким вот песчаным человечком, что рассыпается в прах и пыль от единственной капли дождя. Не надо.
 — Глен, ты? Со мной все в порядке, благодарю. О каких песчаных человечках говоришь ты? И дождя, позволь заметить, тоже нет.
 Глаза Глентерна передернулись дымкой и постепенно приобрели осмысленность. Он встряхнулся, откинул непослушную прядь золотых волос и проговорил:
 — Элден, ты жив... Я рад. Надеюсь, я правильно исцелил твои раны.
 — Я могу гордиться тобой, ученик, ибо своим талантом ты превзошел самые смелые мои ожидания. Ты прирожденный целитель.
 — Благодарю, учитель. Помочь тебе добраться до дуба, что на перекрестье янтарных дорог?
 — Нет, не стоит. После столь хорошего лечения, я в состоянии добраться куда угодно по лесу. Тебе же, боюсь, придется вернуться в ряды защитников леса, — Элден Гондолен посмотрел вниз, с надежной и крепкой ветки и увидел, что далеко внизу еле различимые толпы зеленокожих существ, звеня сталью и не переставая кричать что-то на своем непонятном рычащем наречии приставляли осадные лестницы к корню дуба-исполина, преграждавшему им путь к сердцу леса. Глентерн проследил за его взглядом, молча кивнул, грациозно встал, легким взмахом руки вытащил из шелкового колчана тонкую, как искра дождя, стрелу, натянул лук, стал уже целиться, но что-то остановило его, и эльф обернулся к уже начавшему подниматься учителю.
 — Элден, я не могу.
 — Что ты не можешь?
 — Я не могу стрелять, это превыше моих сил учитель. Я... Я пытался перебороть это свое чувство, паутиной оплетающее меня. Но нет. Мои стрелы наносили только излечимые ранения, и все. Быть может, я бы пригодился скорее в тылу, исцеляя раненых, или хотя бы делая новые стрелы.
 — Глен, задумчиво проговорил Элден, — попытайся понять, и я знаю: ты поймешь, что всем нам так тяжело. Каждый сегодня борется скорее с собой, чем с этими зеленокожими. И перед каждым, как и перед тобой встает выбор. Видишь эти две луны, что озаряют таким странным и страшным светом наш мир. Ты, конечно, уже привык к такому свету, поэтому не замечаешь его неестественности. Золотой переливается с алым, а алый смешивается с золотым. Так и в тебе: золотой борется с алым цветом. Цветом или Светом? — не знаю. Но выбор твой: или ты примешь алый свет в себя, будешь частью его, пылающей в гневе, ненавидящей. Или ты, оставив в себе только золото, уйдешь из этого мира. Уйдешь с болью, ибо это земля, озаренная ирреальным и неестественным светом сама ирреальна и несправедлива. На ней не может быть чистого золота без примесей. Мы позволили себе быть слишком золотыми — и вот кара.
 — Учитель, как же можешь ты, всегда учивший меня добру, говорить такие слова, — в голосе Глентерна слышилось изумление и страх.
 — Не знаю. Мне самому страшно. Не слушай меня, ибо я озлоблен из-за раны, видя и из-за полыхающих деревьев. Я в растерянности. Но все же сейчас или позднее ты сделаешь выбор, который во многом предопределяет свою судьбу. И такой вот выбор, совершенный каждым из нас, предопределяет судьбу леса. Сегодня! Я ничего не советую тебе, ибо сам не сделал еще выбор. Останься собой, и прощай. Я ухожу.
 Элден Гондолей тяжело поднялся и неуверенной походкой побрел по ветви вдаль к маячащему вдалеке причудливо изогнутому изумрудному мостику.
 Глентерн стоял, закрыв глаза, на них выступили блестящие в лунном свете слезы. Потом он как во сне медленно открыл глаза, медленно, очень медленно натянул тетиву и замер.
 Где-то на грани слуха затрубил звонким и суровым голосом боевой рог, пересиливая страшный ураган, ревевший в кронах деревьев.
 Своим острым эльфийским взглядом Глентерн разглядел за шумящей в ветре листвой, за колыхающими в пламени дубами, как на горизонте, окутанном туманом, в бездушное море, стальное и холодное, волнами накатывавшее на лес вторгались алые сполохи пламени. Гонг трубил все громче, а волны превращались в песчаных человечков, что рассыпались в песок и тлен, разбегались в стороны, чтобы погибнуть, но чуть позже. А в алых плащах и черно-алых доспехах с длинными и тонкими как медный луч, мечами на них наступали несокрушимой лавиной Эрг’Ахар — воины ужаса, эльфы, посвятившие себя войне. Их Эрг’Ахар было несоизмеримо меньше, чем тех, что попадал на лес, всего лишь сто – двести всадников. И они были несомненно слабее, чем тролли или орки, входившие в войско. Но атаковавшие лес, бежали, бежали не задумываясь о том, что способны оказать сопротивление. Почему? — Глентерн не знал, да и не задумывался. Лук он опустил, стрелу убрал за спину в колчан. Почему-то ему вспомнилось, как несколько лет назад один Эрг’Ахар приходил во дворец Предвечного короля и требовал подготовить лес к войне, ибо они Эрг’Ахар не смогли бы его защитить в одиночку. На что получили отказ, ибо король не хотел превращать страну в военный лагерь: продавать изумруды, украшавшие мостики и беседки, чтобы покупать камень для стен и оружия. Тогда Глентерну запомнилось лицо воина: обветренное, в бесчисленных шрамах уверенное — оно скорее должно было бы принадлежать каменному истукану, чем живому существу. Лицо это не выражало ничего, никакой мысли, никакого чувства, разве что... Глентерну тогда показалось, что какая-то боль затаилась в глубине этих пустых глаз. И он поклялся себе, что никогда не станет таким, как они, не станет Эрг’Ахар, тем, кто выжег из своего сердца все и стал просто воином, великим, абсолютным воином. Его друзья тогда говорили, что Эрг’Ахар становятся те эльфы, из кого судьба — в лице варварского набега, сумашедшего приказа какого-то смертного князя или еще почему, — отняла самое ценное, что было в их жизни. И лишившись всего, эти эльфы посвятили остаток своего существования, — ибо как думал Глентерн, про них нельзя было сказать, что они живут, и не существуют, — тому, чтобы не допустить, чтобы такое несчастье постигло кого-либо из их сородичей. И вот они в течение своей бесконечной жизни сурово творили справедливость, справедливость и добро, сами оставаясь невосприимчивы к нему. За их спиной эльфийские леса жили счастливо, огороженные от этого жестокого мира. Но вот Эрг’Ахар оказалось недостаточно, чтобы спасти лес от вторжения. Но они все же смело пришли на помощь, хотя Предвечный король не последовал их совету. Исход битвы теперь был предречен. Глентерн теперь мог уже ни в кого не стрелять. Он поспешил к тем, кто нуждался в исцелении от ран.
 Но одна тяжелая мысль не покидала его, постоянно всплывая в памяти, как бы он ее не пытался изжить. Если бы не громкий звук рога, выстрелил бы он из своего лука или нет? — И ответ на этот вопрос пугал Глентерна Иль Лаваннена, горше всех страхов мира, ибо он не хотел быть Эрг’Ахар, воином без чувств.
 Золотая луна, блеснув своим нежным светом, на прощание скрылась за тучи, и в алом свете оставшейся луны Эрг’Ахар защищали лес от жестокости внешнего мира жестокостью своей, несомой ими на кончиках их тонких и длинных мечей. Небо на востоке светлело, и вскоре должен был наступить рассвет, когда пожары утихнут, и лес заживет прежней жизнью, подавляя в себе память об этой ужасной ночи.
 А несчастные человечки рассыпались в прах и тлен, и жаль, что и никто не пытался понять, есть ли в них что-нибудь кроме песка. Волны откатывались от берега отливом, и песчаные замки, слегка подмытые водой, гордо стояли на песчаных равнинах.

Кораблик (Нуси, рассказ)

2009-11-10T15:32:17Z

Aldarisvet: Новая страница: « Холодная капля воды скатилась по неровной, шероховатой поверхности сталактита, спры…»

Холодная капля воды скатилась по неровной, шероховатой поверхности сталактита, спрыгнула на землю и аккуратно расположилась у моих ног. Я долго смотрел на нее, восхищаясь радужными переливами и разноцветными бликами отражениями света факелов на ее поверхности. Как давно в моей багрово-черной обители не было столь ярких и светлых цветов.
 Я нагнулся и бережно размазал воду по холодной замше перчаток. Мягкая кожа увлажнилась, а я в глубоком раздумье пошел дальше, пытаясь понять, зачем все-таки я нагнулся за этой каплей.
 Я шел по длинной галерее со скрывающимся во мраке сводчатым потолком. Слева и справа покрытые плесенью и паутиной колонны держали потрескавшийся, давно не мытый свод. Большинство факелов, прикрепленных к колоннам ржавыми металлическими конструкциями, давно потухло, даже кончики кожаных сапог тонули во мраке, так что не видно было ни пыли, ни гнили и копоти, но темнота не могла укрыть окружавшее меня убожество, ибо я знал о нем.
 Несмотря на сквозняки, воздух был несвеж, а старые знамена, подвешенные к потолку, не развевались, а свисали, как тряпки.
 Кутаясь в старый черный плащ, я подходил к скрипучей двери в дальнем конце галереи.
 Как здесь все запущено сотни лет эту галерею никто не убирал. А почему? Ведь во дворце столько обитателей, и, наверное, кто-то должен быть ответственен за сквозняки, за трещины на потолке и плесень. Хотя кому это нужно? Я один хожу по этой галерее, да и то ради чего? Быть может, чтобы дойти до библиотеки и в сотый раз убедиться, что там одна лишь ветошь, затхлый воздух и две-три давно забытых книги? Вряд ли А может эта радужная капля действительно что-то значила; резкой своей контрастностью на фоне этой помойки она должна была навести меня на какие-то мысли? Мысли о чем? О пути? О плесени… Семимильными шагами мы идем к столь милой нам победе, не обращая внимания на такую мелочь, как плесень. Может это не правильно? Cтоит только нам остановиться, как мы ужаснемся, увидев только плесень и больше ничего. А душа рвется, рвется к чему-то смутному и туманному, хотя зачем ей рваться: изодранная в клочья, она не станет лучше.
 Душа рвется А я через десять шагов дойду до старой двери, надавлю на ручку, со скрипом раскроется проход в кабинет, и снова придется что-то говорить, придумывать, рассчитывать, создавать тактические концепции всестороннего охвата. Потом вызывать очередного провонявшего насквозь пивом гиганта мысли, втолковывать ему то, чего он никогда не поймет, и что ему никогда не будет нужно; отправлять его, провожая неестественно суровым взором и вызывать следующего. И так годами. Годами Нет, все: не пойду я в кабинет, лучше развернусь у порога, глухо щелкнув каблуками, пройду десять шагов налево и поднимусь, наконец, в башню. Или не идти, такой ответственный период в работе, нельзя ее прерывать. Почему всегда я работаю, не справедливо: эти тупые рожи только пьют и буянят, а я все делаю. Неужели правда жизни в том, что чернь счастлива, а те, кто хоть в чем-то выше ее, обречен на ненависть к счастью. Оно начинает ассоциироваться с чернью и перестает быть счастьем. Так будет вечно: чернь пьет, а ты работай или станешь чернью. А как хочется просто пожить
 Плевал я на них. Иду в башню!
 Интересно, почему эта маленькая дверца не открывается, не пускает меня наверх, к шпилю? Не тот ключ? Вроде тот. Почему ты не открываешься, злобная тварь? Почему!? Почему все загнило и сломалось? Что я здесь делаю? Надоело! Как белка в колесе якручусь, а тут даже двери не открываются.
 Ах, не открываешься ногой тебя. Ногой! В клочья разлетишься, в клочья и щепки. Их только в галерее не хватало. В клочья. Так. Так! И еще, и еще. На! На, вот тебе! Что мало? Тогда вот еще и еще. Получи! Уф
 Так-так-так, сломалась, это хорошо. А теперь по лесенке вверх. Какие здесь, все-таки узкие и скользкие ступеньки. Фу, слизь! Ах, как приятно было разнести эту дверь в щепки! Хорошо!
 Вот, наконец, выход. Теперь надо протиснуться в эту щель, а то дверь, если не ошибаюсь, еще в прошлый раз заклинило. Нет, ошибаюсь: открывается.
 Солнце, закат
 А я думал, сейчас уже давно ночь. Значит, закат. Что ж, пусть будет. Тем более, все равно ничего изменить нельзя. Какой сегодня алый горизонт!
 С севера на юг по западной части горизонта протянулась ярко-алая полоса, в некоторых местах взрываемая черными рваными полосами перистых облаков. Огромный полудиск солнца, который, казалось, занимал полнеба, оставлял в далеких, затянутых вечерней дымкой водах Западного моря еле заметную дорожку. По ней плыл кораблик. Я пригляделся. Это кораблик или какая-то точка? Плохо видно, теперь только смерть вылечит испортившееся в полутьме Кабинета зрение. Скорее всего это был кораблик.
 А вот у меня нет кораблика. Все есть: замок есть, пустыни есть, горы есть. А кораблика нет. К чему в безводных пустынях кораблик? А я хочу Хочу и все. И никто меня не остановит: будет у меня кораблик, маленький, с одной мачтой. Легкий прохладный ветерок будет надувать белоснежно белый парус.
 Нет, не будет. Не будет у меня белого паруса, а будет черный заштопанный, другого не заслужил. И не будет у меня кораблика. Не суждено мне плавать по синему морю. Не судьба.
 А ведь действительно красиво: закат, море, кораблик, зеленый берег с густыми высокими лесами. Дальше, вглубь континента, серые горы, сохраняющие на себе остатки тепла последних лучей солнца, мои пустыни и моя крепость, гордо попирающая этой башней алый небосвод.
 Почему за горами зеленые леса, а у меня пустыни Пустыни. Нет, ну все-таки я понимаю: я здесь, а они там, но почему именно у них леса, а у меня пустыни? Я же не рубил леса, а их нет; не перекрывал реки, а везде песок. Покрытая трещинами, истерзанная земля просит влаги. Это судьба. А где выход? Почему так? Где ошибка, такая, что у них лесам можно, а у меня нельзя. Все та же, одна ошибка, что позволяла раз за разом нашим врагам, уже почти поверженным, рассеивать в пыль и прах мои победоносные рати.
 Слышите, леса, можно расти! Растите, ну растите же! Пусть сосновые леса оживят сухие земли горы, на которой стоит мой замок. Пусть плющ, а не плесень, покроет мою башню. Растите!
 Почему бы всем тем, кто со мной, не взять лопаты и не посадить по дереву? нет, они будут визжать и вопить: Узрите! Ужас! Изыдите! Умрите! Такой красивый закат и такие мысли. Башня и то, что её окружает – отрава, которая переполняет мое сердце. И если когда-либо мне суждено будет покинуть её, то я буду хуже, озлобленнее и черствее, чем когда входил я в её окованные вороненой сталью врата.
 И хоть говорю лесам: “Растите”, а сам палец о палец не стукну, ни единого деревца не посажу, а пойду и запрусь в своем кабинете. Да-да, прямо сейчас пойду и запрусь!
 Растите, растите и зеленейте, пусть мой крик услышат все деревья, тогда, быть может, хоть одна березка поднимется у моего порога, да-да, растите, будьте счастливы, и ты, кораблик, плыви по синему простору; живите, люди, радуйтесь! А я запрусь в кабинете, писать всеохватывающие стратегические концепции
 Живите!!!
 Ну все, конец. Вот он, старый кабинет: трехметровые шкафы со свитками, старый стол, заваленный книгами, потертое кресло из красного дерева.
 Так, садимся за работу. Что тут у нас есть? Угу, значит, оказали жестокое сопротивление, закидав камнями пехоту, ну что, сами виноваты. Так и напишем:” Сжечь дотла”.
 Следующий свиток ах, вот оно что: “ перебои в снабжении, недостаток стрел, резкие холода подорвали боевой дух. Вышеуказанное привело к тяжелым потерям и вынудило нас отступить к мартовским позициям“
 Итак, что мы на это ответим: ”Командира заменить на старшего помощника, нанести внезапные конные удары по левому флангу, в то время, как пехотные полки“
 Опять! опять оно сломалось, несчастное перо! Чем же мне писать? Сломалось. Все, всегда, везде у меня ломается, судьба. Почему же я здесь сижу. Зачем? Неужели цель, действительно, достойна всей этой мерзкой жизни. Хотя кажется, что теперь грань между Добром и Злом почти стерлась.
 Добро позволяет себе то, на что раньше не решалось даже Зло, а Зло, в свою очередь, теперь может быть великодушным и благородным. Но все же, несомненно, Цель стоит того, чтобы все это перетерпеть.
 Стоит!? А почему тогда терплю только я? Почему другие не здесь и не сейчас? Не с кем поговорить: пьяницы и дураки. Горе мне! Не хочу, не хочу, не хочу так больше! Один! Они там вместе, им хорошо, все счастливы, живут в мраморных замках на берегу голубого моря, плавают на корабликах, охотятся в вечнозеленых, солнечных лесах, стреляют из лука. А я? Как давно не гулял я по лесу, не сжимал в руке приятную упругую рукоять лука. Не сидел около яркого костра и не пел песен, в кругу друзей, где каждый недосказанный взгляд исполнен любви и понимания.
 И что же, разве что-нибудь стоит этих мук? Даже если я сотру их с лица земли, прахом рассею по ветру, обреку на самые темные муки самых запредельных глубин ада, залив кровью Западный мир, перекрасив океан в алый цвет, вычеркну их из истории, разве мне станет лучше? Я не должен быть с ними, с ними А я здесь, почему, почему так? Как злобный волколак грызу все, что могу достать, и рычу на недосягаемое. Волчья жизнь.
 А все те, кого я ценил и ценю, все меня ненавидят и только при упоминании моего имени кривятся и сплевывают. Я должен быть с ними, но:
 
 “ сжечь до тла“
 “ нанести внезапные конные удары..!”
 “ прахом рассеять по ветру..!”
 
 Ни любви, ни дружбы, только слепое повиновение. Как же все плохо: шесть тысяч лет непрерывной борьбы, сожженные деревни, города, страны, континенты
 О Западные земли! Моя юность. Все, что у меня было, ушло под воду. Они, именно они, опустили его на дно морское. Они кровью своей ответят за войну, где дали волю своему гневу! Все они умрут, умрут
 
 “ сжечь до тла“
 
 А дальше я буду один, вечно один. Ну где же выход? Что делать, и кто же в конце-то концов виноват в этом? Куда идти
 Ха! А может, помириться, авось простят. Веселая шутка зажарят на медленном огне и поставят в центре их чудных земель как пугало. Мир будет только тогда, когда или они меня, или я их.
 А ведь, как говорится: Идешь воевать – будь готов торговать! у нас тоже есть, чем торговаться. Помиримся, еще как помиримся, ведь в моих силах такое наколдовать, что и мне, и им сто лет расхлебывать.
 Нет! Не простят! Скорее западные моря испарятся, а мерзкие существа, выращивающие свою репу в канавах, спасут мир. Разнести их в крошку
 И остаться на века в одиночестве!
 Иланчитай! вечная разлука, сухие слезы. Сколько можно!?
 Все кончено! Проползу на коленях весь путь от Башни до их любимой последней гавани, своими руками воссоздам разрушенное. Иланчитай!
 Прощайте, пауки и плесень! Прощайте, пьяные орки и тупые тролли! Счастливой жизни, о вечно скорбные тени. Ухожу! Ухожу!
 Иланчитай! Ты слышишь меня!? Сможешь ли ты простить? Неужели ты ненавидела меня эти бессмысленные шесть тысяч лет! Прости! Смотри, ради тебя, ради тебя, а не ради кого-либо ещё, я предаю тех, кто шел за мной. Я ухожу. Иду к тебе. Ухожу. Свобода!!! Я свободен и счастлив.
 Прощай навсегда, мой старый кабинет. Я не запру тебя. Каждый, кто захочет, может прийти и занять мое место, короновать себя венцом Ужаса. Но тяжела окажется его ноша. А я свободен!
 Я громко хлопаю старой дверью кабинета, и оказываюсь в галерее. Оказываюсь в кромешном мраке и тишине. Тишине!? Что за шаги? Кто имел наглость нарушить мой покой? Сейчас сгусток тени, слетев с кончиков моих пальцев, беззвучно просвистит в воздухе, и бессловесный прах наглеца развеется по галерее!
 Кто здесь!
 Это я, всего лишь тень.
 Ты дерзнул вторгнуться в мои личные покои без приглашения?
 Новости, властитель, с Запада, от самого трона повелителей ваших врагов.
 Исчезни, мне не до них.
 Хотелось бы все же прочитать, что там. От этих новостей зависит наше существование.
 Не наше, а мое. Ты уже пятьсот лет мертв, тень. Хотя ладно, давай свиток.
 Повинуюсь, повелитель.
 Как всегда, опять эти бумаги. Это надо, так запаковать, хоть зубами отдирай. Ага, что тут у нас:
 “О великий Повелитель, наши источники информации показывают, что вчера, шестого числа месяца осеннего солнцестояния, высокий суд ваших врагов вынес решение повторить ту печально известную войну, что погубила тогда вашу империю и целый континент в придачу. Силы их велики ныне как никогда. Ниже привожу точные сроки их мероприятий и документы, подтверждающие мои слова“
 Опять! Опять я переживу эти страшные годы, каленым железом отпечатавшиеся в моей памяти. Но я не хочу. Ответите! Слышите, вы ответите. Узнаете, чтоб вашу душу вечно грызли пауки сомнений, почем пинта орочьей крови! У нас тоже есть кое-что запретное запредельное. Тень!
 Я здесь, о повелитель!
 Собери всех теней, все войска, пусть готовят удар, столь сокрушительный, чтобы обратить в тлен весь Закат. Юго-Западную армию срочно в наступление, чтобы к рассвету дошла до этой их проклятой увяданием цитадели, я хочу видеть это их пожухшее дерево срубленным. Пусть их прикроют драконы А как же свобода? Иланчитай Нет! Нет! Тень, испарись, сгинь!
 Что!?
 Сгинь, сгусток злобы! Повинуюсь.
 За что? Слышите! Я же хотел, честно хотел мира. Может не поздно? Поздно! Умрите, умрите, умрите! Моя свобода, где ты? Что же делать!? Что делать!?
 А плевать! Все равно уйду, не могу так больше. Гнев их не отвернется теперь от меня. Они не простят. Месть! Вы все умрете! Нет-нет, стойте, я каюсь! Каюсь.
 Гнев…
 Все-таки не плыть мне на белоснежном кораблике по синему морю
 Никогда
 Тень. Поднимай войска!

Ночной кошмар (Нуси, рассказ)

2009-11-10T15:21:27Z

Aldarisvet: Новая страница: « Свет луны мягкими лучами падал сквозь кроны деревьев и рисовал причудливые, мерцающи…»

Свет луны мягкими лучами падал сквозь кроны деревьев и рисовал причудливые, мерцающие фигуры на свежей траве. Сквозь постоянное стрекотание невидимых кузнечиков и периодическое ухание совы пробивался нежный, переливистый голос флейты. Звонкий высокий голос, принадлежащий, несомненно, кому-то из Старшего народа, пел о делах давно минувших дней, коим эльфы были свидетелями. На незаметной, уютно укутанной мягкой листвой и шелковисто нежной травой поляне, полыхал костер, беззвучно устремляя свои огненные руки-факелы к звездам. Перемежающийся свет костра и луны тихонько, словно бы из-подтишка, освещал лица сидевших у костра, оставляя в чертах и полуулыбках какую-то тайну, недоговоренность, сказку.
 Менестрель закончил свою балладу, флейта затихла, лишь отдаленное эхо доносилось откуда-то издалека, из-за стволов многотысячелетних деревьев.
 Слушатели поблагодарили певца и флейтиста, теплыми улыбками, поднесли им хрустальные чаши с родниковой водой. Завязалась непринужденная беседа о музыке и ее отражении на гладкой водной поверхности зачарованных озер, о памяти и о лесе, что стоял и стоит, переживая годы счастья и горестей, точно так же как и сосна, растущая на вершине холма, укутанного травою, нежится в солнечных лучах и переживает страшные бури.
 Двое эльфов встали, попрощались с оставшимися на поляне и, развернувшись, пошли вглубь леса по выложенной рубинами тропинке. За их спинами вновь зазвучала флейта.
 — Как удивительно получается у Олеве оживлять звуки, что дарит флейта; я, к сожалению, сколько бы ни пробовал, всего лишь играю какой-то простой набор нот; я могу исполнить сложнейшие вещи, но исполнить, а не оживить и сыграть, — заговорил первый из покинувших поляну.
 — Да, пожалуй, Олеве лучше всех нас овладел этим искусством. Вероятно, никому не сравниться с ним. Но не печалься Аэрон, ибо каждому свой дар и каждому своя песня. Так шли они по изумрудной тропинке, огибающей стволы древних деревьев под хрустальными звездами. На тропу выскочил неуклюжий юный олененок, пятнистый и большеглазый, Невур, так звали второго эльфа, опустился на колени и нежно провел рукой по головке и шейке зверька.
 А читал ли ты, друг мой, — заговорил он, поднимаясь с колен, — новую книгу, написанную Лантенорном Эвессеа, под названием «Ужас».
 — Нет, Невур, сия книга мне не знакома, — ответил эльф.
 — Что ж, позволь мне тогда поведать тебе о ней, ибо чувствую я, что ее содержание будет тебе небезынтересно.
 — Что ж, я с удовольствием выслушаю тебя, тем более, что дорога еще нам предстоит долгая.
 — Тогда, слушай, — начал Невур, — эта книга интересна прежде всего тем, что действие ее происходит не в мире Энадорре, а в другом. Предвидя твое удивление, — известно ведь, что других миров нет, — добавлю, что мир сей – выдуманный от начала и до конца, и существует он в другом пространстве и времени.
 — Ну да, такое можно допустить.
 — А это совершенно необязательно, достаточно его вообразить. Мир, в котором отсутствует нематериальная составляющая, мир, в котором сильны законы физики, но нет законов магии, где душа привязана к телу и гибнет вместе с ним.
 — Пыткой было бы жить в этом мире, и я не могу себе вообразить эльфа, существующего там.
 — Аэрон, ты совершенно прав, ибо нет в этом мире эльфов, но лишь люди и только они. Лишенные души, теряющие веру, ведь верить-то им по большому счету не во что, разве что в физику. Но ее можно лишь знать. Знание губит этот мир, ибо знание ради знания, стремление познать, дабы удовлетворить потребности тела, что, в свою очередь, возрастут еще больше, и вскоре вновь потребуется познавать, чтобы подчинять.
 — Познание и учение всегда было сильной стороной тех, кто служил добру, Невур. Значит в этом мире добро восторжествовало.
 — Нет, к сожалению, ибо люди не знают, что есть добро и зло. Ведь им не в кого верить, и они служат себе. Многократно преобладающее большинство существ, — прости, язык не поворачивается наречь их людьми, — действует только ради себя, опираясь на мнение других, но не на высшие идеалы.
 — Мир пустоты? Значит этот бесперспективный мир не несет в себе ничего, чем стоило бы восхищаться, ради чего его следовало бы выдумывать.
 Эльфы прошли под ласково воркующим ручейком, текущим меж вечных деревьев по мостику из прозрачного хрусталя. На мгновение луна, появившаяся из-за раскидистых крон засияла на их одеждах, и они вновь углубились в Лес; Лес, в котором каждая травинка выращивалась с любовью, где дорожки из рубинов, а светильники, освещающие путь с необозримой высоты — зачарованные изумруды. Лес, где мостики из хрусталя, а флейта сливается с шумом ручейка в бесконечную трель.
 — Послушай же, Аэрон, о самом главном расскажу я. На этой земле нет благородных королей, а есть жадные менялы, дорвавшиеся до власти. Там нет справедливости, и ложь торжествует, и нет жалости, ибо считается верным, когда побеждает сильнейший, или, что вернее, подлейший. На земле сей культура убита бескультурьем масс и лишь жалкое подобие искусства, что во всем потакает этой жующей и чвакающей субстрации, существует, и то лишь ради своей корысти: денег, славы… Там лишь зло награждается, и нет силы, способной противостоять ему. Это есть абсолютное, беспросветное зло. Но! Но там, в этом мире, окруженные этими существами — псевдолюдьми, в их порочных государствах находятся Люди, да-да, Люди с большой буквы, которые видят Свет, которые борются всей душой своей, которая есть в них, ибо даже измысленный быть бездушным, мир сей, как и ничто иное, не способен отобрать ее. О них эта книга.
 —Да, вероятно, это были бы великие люди. Но… Я боюсь, Невур, что в таком мире не может появиться таких благородных и светлых духом людей. Это всего лишь выдумки. Их не может быть. Никогда.
 Старшие дети Земли, двое эльфов, вышли из густого, успокаивающего своей непоколебимостью, леса на огромную поляну, покрытую колышащейся, будто волны морские, траве. И в лучах восходящего над миром солнца, несущего земле тепло и свет, увидели они город эльфов. Но его описания не найти здесь, ибо нет слов в языке Смертных, способных описать эту Вечную красоту. Да и зачем? Ведь ни увидеть, ни понять нам не дано.

Гномы (Нуси, рассказ)

2009-11-10T15:14:23Z

Aldarisvet: Новая страница: « Красный цвет для битв и крови. Белый — молнии и громы. Синий, черный — гл…»

Красный цвет для битв и крови.
 Белый — молнии и громы.
 Синий, черный — глаза, брови, —
 Все в себя вобрали гномы. 
 
 
 Жара усиливалась. С каждым пролетом лестницы становилось все труднее и труднее переставлять ноги. Пот большими каплями стекал по серой вьющейся бороде и капал на каменные ступеньки уходящий вглубь земли лестницы. Когда-то, лет двести назад, именно по этой лестнице из недр земли на поверхность вылезли гоблины. Вел их страшный Хsррр, тот самый, который для того чтобы стать королем, убил Выбба, того, что убил Тевва, того, что убил Мумбу, того, что убил Габбарруга, законного короля. И только благодаря помощи великого Молота Гнева гномы после долгих боев загнали гоблинскую армию в огромную пещеру и обрушили ее стены.
 Оукена всего трясло, несмотря на высочайшую температуру его знобило. Зубы стучали, как молоты, бьющие по огромной наковальне в кузне, где прошло его детство.
 Оукен, почтенный гном лет сорока, член знаменитой гильдии кователей, был коренастым жилистым гномом, с длинной седой вьющейся бородой, и огромными, натренированными, благодаря постоянной работе в кузне, руками. Он был растрепан: кафтан его, шитый золотом, был в двух местах порван, огромные, кованые чугуном сапоги не зашнурованы, борода, обычно пышная и вызывающая дикую зависть у молодежи, растрепана и не заплетена в косы. Оукен спешил и нервничал. Наконец, досчитав до двадцатитысячной ступеньки, он остановился, тяжело отдышался и надавил на рычаг, спрятанный в неаккуратно вырубленном своде. Отъехал камень и раскрылся маленький тайничок. Оукен сунул туда сверток, задвинул камень, и, бормоча: “Ну, теперь-то они его никогда не найдут”, — поплелся вверх по длинной, нескончаемой лестнице.
 
 <> <> <>
 
 — Гы, гы, гы, хоз-з-зяин, мы пришли, — забормотал сморщенный старый гоблин, весь увешанный металлическими побрякушками, опоясанный толстенным кожаным поясом, в старой, штопанной кожаной броне и с заржавелым кривым ятаганом, зазубренным и давно не точеным. На нем был ярко розовый, кричащего цвета берет, в который живописно продета изглоданная коровья кость — семейная реликвия.
 — Ты, как всегда, совершенно прав, мой маленький зеленый друг, — ответил гоблину человек, закутанный в старый коричневый плащ. Его голос глухо звучал из-под тяжелого чугунного шлема, из которого в качестве украшений в разные стороны торчало два драконьих клыка. Последние лучи заходящего за холмы солнца, багрового и неправдоподобно огромного, отражались огнем на складках плаща человека, предавая ему на фоне темного неба некое сходство с дьяволом. В правой руке он держал обыкновенный древесный сук, используемый в качестве посоха. Оружия при нем не было.
 — Да, Кси, (так звали гоблина), мы пришли. Вот это — Элг-Азад, западные ворота царства гномов. Скоро мы будем там.
 — Да, хоз-з-зяин-н. А что, если они нам не отдадут “такую красивую вещицу”, которая так нужна благородному рыцарю?
 — Тогда, мой маленький зеленый друг, вам придется без моей помощи справляться с этими надоедливыми полуросликами с мохнатыми ногами. Но они отдадут мне эту “такую красивую вещицу”, ведь мы несем им Брандерваганзир, великую корону короля древнейшей гномьей страны. Они не смогут отказаться.
 — Ты, большое рогатое пугало, не называй меня “маленьким зеленым другом”. Я — Кси, Кси, убийца хоббитов, ужас гномов, ночной кошмар...
 — Ну что ты мелешь?!
 — Да так, это я о своем, о гоблинском, не принимай близко к сердцу. Я, собственно, че сказать хочу: эти нехорошие гномы, которые жадные, которые не хотят отдать вашей глубокоблагородности эту “такую красивую вещицу”, ведь они и месяц назад не хотели отдавать нам ее. Они сказали, что хотят посоветоваться с нехорошими длинноухими, а эти, ну совсем нехорошие длинноухие, конечно, пожалеют подлых мелких хоббитов, они попросят гномов не отдавать нам этой “ такой красивой вещицы”.
 — Не волнуйся, Кси, великий и ужасный, победитель крыс и тараканов, мои воины позаботились о том, чтобы все гномье посольство, отправленное к длинноухим, было подкуплено и вернулось с фальшивым советом променять эту ”такую красивую вещицу” на Брандерваганзир.
 — Хы-хы, глупые гномы.
 — Кстати, мой маленький зеленый дуг, мы пришли, постучи-ка в дверь.
 — Как будет вам угодно...
 
 <> <> <>
 
 — А я спрашиваю, где Пламенеющий Сапфир!? Где?
 Король гномов восседал на высоченном, высеченном из цельного изумруда троне, переливающимся и блестящим всеми цветами радуги. Королю гномов было лет семьдесят, у него были пышные седые усы и брови. Седые волосы, охваченные серебряным обручем, ниспадали до плеч. Борода, заплетенная в три толстых косы, была заткнута за пояс. Король был в фиолетово-синей мантии и в латных сапогах. Перед ним на тумбочке покоился сорокакилограммовый топор под названием: “Несущий режуще-колющие удары и ломающий кости” и щит. По преданиям это был щит того самого Тугдума Арергона, что отвоевал Гору Напастей. Вокруг него столпилось более десятка других не менее почтенных гномов из свиты.
 — Я не знаю, где он, ваша светлость. Вчера еще он был в нашей сорок-восьмой сокровищнице, целый и невредимый, — первым ответил преклонных лет гном, находившийся ближе к трону.
 — Я тоже, — ответил другой, тот, что стоял чуть сзади.
 — Позвольте мне! — С этими словами вышел из заднего ряда гном, закованный с головы до ног в золотые доспехи.
 — Ну! — Нетерпеливо бросил король.
 — Будучи начальником стражи, — начал четким голосом гном, — я, понимая выгодность сделки, в ходе которой мы за какую-то сущую безделушку получаем Бранденванганзир, установил постоянную охрану около Пламенеющего Сапфира. Там стояли наши лучшие и наиболее профессиональные воины, поэтому я считаю, что зачаровать и усыпить их мог либо сильный маг, которого мы бы непременно заметили, так как чувствуем в наших горах чары, либо кто-то из наших, имеющий доступ в сокровищницу. Наиболее вероятные кандидатуры, как мне кажется, — Бигудр, Балис, Оукен и Крисли. Они все обладали, как возможностью усыпить охрану, так и знанием цены этой сделки. Все они амбициозны и могли бы постараться заполучить Корону Гномов для себя.
 — Да ты, на кого ты наехал, орочье отродье, — завопил толстый и богато одетый гном, — ты меня, Бигудра, будешь обвинять в похищении, да я века верно служил Каменному трону, дубина ты, эдакая.
 — Молчать, — грозно прохрипел король, - я сам решу, кто прав, а кто виноват, а эту четверку, как, впрочем, и самого не менее глубокоуважаемого начальника стражи, я попрошу взять под стражу.
 — Как будет Вам угодно.
 - А теперь начнем расследование, — продолжил король, — я хотел бы поговорить с... Кто стучится?! С какой целью они тревожат нас?
 Дверь отворилась, и вошел гном-часовой. Он вытащил из-за спины свиток и с явным усилием начал читать: “Вашей аудиенции просят, м-м-м, ну и имечко, Алавандронд, воин с Востока, и Кис, гоблин”.
 Лицо правителей гномов медленно наливалось краской, становясь пунцовым, он весь дрожал от гнева. И когда, казалось, он должен был бы на ком-нибудь сорваться, дверь распахнулась, и в залу вошли послы.
 — Мои приветствия, величайшему из королей гор. Да не укротится во веки веков его благословенная борода, — начал человек.
 — И мои приветствия, о, великий правитель, приветствия мои и всего народа гоблинов, — продолжил гоблин.
 — И вам счастливых лет. Пусть в ваших рудниках да не исчезнет золото, — ответил фразой из церемониала правитель гномов, постепенно приходящий в себя.
 — Мне бы не хотелось вас огорчать, — продолжил он, тщательно подбирая слова, — но, м-м-м, понимаете ли, искомый вами артефакт, рекомый Пламенеющим Сапфиром, или же еще Оком Чар, временно, как бы это сказать, оказался, хымм, недоступен.
 — Хы-хы, — заулыбался гоблин,- его украли!
 — Украли?!
 — Ну, можно и так сказать, — ответил гном, — и мы не знаем, где и у кого он сейчас.
 — Да, возникла серьезная проблема, — вступил в разговор Алавондронд, — где он сейчас, я сказать не могу, но моих сил магических достаточно, чтобы показать вам виновного в краже.
 — Где он? — грозно рассматривая подданных, спросил король.
 — Вот, — ответил маг, ткнув посохом в Оукена.
 — Ах ты, мерзкий обломок клыка Огнеплюя, — вскричал правитель гномов. — Да я тебя сейчас четвертую, скормлю демонам, отправлю за моря выстрелом из катапульты...
 — Извольте разрешить мне сказать, — прервал короля чародей. — Позвольте поговорить мне с ним наедине, где-нибудь на одной из ваших башен, например. Тогда я спокойно узнаю, где Око Чар, не применяя физической силы; вы его достанете, мы отдадим вам Брандерсванганзир, а вы нам Око, и мы расстанемся друзьями.
 — А как же права гнома, он имеет право на адвоката, на... — неуверенно начал король, но тут ему на ухо что-то зашептал какой-то гном, и король замолчал.
 — Да не бойся, командир, захихикал гоблин, — ничего с вашим “верным” подданным не будет.
 — А, ладно, — усмехнулся король, — он сам виноват, забирайте.
 
 <> <> <>
 
 Под синим, сияющим тихой теплотой осеннего света небом, в скалистых горах, высившихся, будто бастионы всеобъемлющей крепости земли, поднималась к небу острая игла башни. Предания гласят, будто это древняя, увитая каменным плющом башня, стояла в этих горах еще с тех пор, когда после поражения в битве Дурангар, гномы бежали на восток и зарылись в недра этих гор. Тогда и была построена эта башня, чтобы с нее можно было заметить идущие с севера орды орков. Теперь гномы почти не пользовались башней. Поэтому, когда чародей и гном поднимались по ступенькам, их ноги утопали в глубокой пыли. Эти двое поднялись на вершину башни, а Кси остался сторожить вход.
 
 — Присаживайтесь, глубокоуважаемый гном.
 — Я постою. Кто ты?
 — Я? Зови меня магом, этого достаточно. Так вот, как ты, наверное, догадался, мне необходимо Око Чар. Что тебе за него нужно?
 — Ничего, я не дам его тебе, о, слуга ночной короны.
 — Нет, ты его мне отдашь. Ведь в моих силах сделать тебя великим, ты станешь царем всех гномов и померкнет перед твоим именем память о самом Тугдуме.
 — Мне не нужны богатства.
 — А что? Власть, сила...
 — Я отвечу вопросом на вопрос.
 — Попробуй.
 — Кому причинит боль Око, кто поплатится за мои действия.
 — Никто.
 — Я не верю тебе, о, слуга отца лжи.
 — Клянусь тьмой, меня породившей и надо мною властвующей, клянусь верой моей и целью; Око не принесет никому вреда. Этого тебе достаточно, беспокоящийся о судьбах мира?
 — Почему я должен верить клятве, данной именем Тьмы Ненавистной? Зло никогда не держит обещаний.
 Фигура мага сгорбилась, голос звучал устало:
 — Тяжко... Неужели так трудно понять, что Тьма и Зло — ни одно и тоже. Зло направлено лишь на хаос и разрушение, Тьма же выше. Тьмою мир строился, и как на смену Дню всегда приходит Ночь, так и на смену Свету придет Тьма, чтобы в свою очередь потом вновь уступить. Придет, слышишь?!
 — Красивы слова твои; и ты сказал, что период счастья сменится периодом страданий. Прискорбно, но, наверное, это так. Почему же я должен помогать этому.
 — Почему в страданиях видится тебе Тьма? Тьма дает вам величие, что по заслугам вашим. Сильные духом, да будут владычествовать над мыслью! Сильные словом, да будут царствовать над народом! Сильные телом — да прославятся на полях бранных! Достойные и умные, благородные и возвышенные, те, кто лучше других, будут возвеличены, ибо таков жребий их. Слабые же — да станут сильными! Ибо в слабости источник силы. Тьма дает свободу, свободу стать тем, кем хочешь и можешь. Свободу...
 — Но не в силе добро, но в правде! Слышишь, ты, бездушный, Тень без Имени, получившая власть в обмен на душу. Нужна ли тени сила, если мысли ее лишь в служении черному?
 — Не лучше ли служение великой идее, чем бесцельное существование? Ибо играющий в жизнь будет играть во зло, а играющий во зло станет злым. Но верящий Тьме, проникнется ею, и будет тьма смыслом его жизни.
 — Что в тебе осталось от личности? Безличное начало Тьмы, что дарует власть в обмен на волю. Тень без родины — вот кто ты. И слова твои — самоубеждение, сказанное в отчаянии, ведь не можешь же ты признать теперь, после стольких лет служения, что, посвятив себя Тьме, ты в награду лишился себя. Нет, тебе не уговорить меня.
 — Может так. Но подумай, когда я награжу тебя, то сколько добра ты сделаешь светом, несомым тобой.
 — Да, но ведь даже если Око не принесет вреда, то должны же вы будете как-то отплатить гоблинам за помощь, оказанную вашей миссии.
 — Хоббиты... Их наполовину перебьют, наполовину вытеснят в болота. Мелкий народец, что тебе до них? Как видишь, я с тобой откровенен. Что тебе до хоббитов?
 — Они же наделены разумом, они тоже имеют право жить. Совесть моя не простит мне, если я обреку народ на гибель.
 — Совесть, а что скажет она? Я могу поставить тебя перед таким выбором, что заглушу ее. В моей власти твоя семья: жена, дочь и два сына. Кто дроже тебе, эти богомерзкие хоббиты или родная семья?
 — Это жестоко... Тьма — она жестока.
 — Нет, мир жесток. Думай...
 ... Хоббиты, ничего хорошего в них не было и нет. Всю жизнь свою они не вылезают из своих деревушек. Курят свое зелье и сплетничают про соседей. Не было от них пользы. Может это даже и к лучшему, что они погибнут. Пусть себе... Стоп. Это я занимаюсь самоубеждением. Мне надо просто придумать оправдание. А так нельзя. Никто не давал мне право судить судьбы народов. Не могу я обречь их на гибель. Они имеют право жить. Но семья: Авва, Стум и Нали. Не могу же я... Нет, об этом даже лучше не думать.
 ... А вчера Стум принес мне свою первую игрушку, сделанную из камня. “ Папа, посмотли сюда, какая штука, класиво, плавда?” — говорил он...
 Но что же теперь, за что мне такой выбор? За что? Семья. Нет, конечно, я же знаю, что выберу семью, потому что переубеждаю себя только для того, чтобы переубеждать и все. Нет! Я думаю, и все-таки, наверное... хотя как же я могу думать об этом... За что? Семья... Хоббиты...
 Окно, большое окно без решетки. Вот оно, избавление... За что? Нет, нет. Да пусть горят голубым огнем эти хоббиты. Нужны они мне... Но совесть, нет права... Семья... Хоббиты... Окно. Нет! Нет. Нет...
 
 <> <> <>
 
 Он стоял, укутанный в черный плащ, и смотрел вниз, с башни, туда, откуда доносилось еще слабое эхо удаляющегося крика падающего. Он стоял, и ветер развивал его плащ.
 Что же все-таки им двигало? Не понять. Может быть, Тьма лишила меня души, и я ничего уже не чувствую? Но разве в этом дело. Он просто слишком слаб. Слаб, а слабым не место в мире. Сильные духом, да будут властвовать над мыслью! Сильные словом... Сильные...

Черно-белый (Нуси, рассказ)

2009-11-10T14:58:06Z

Aldarisvet: Новая страница: « Центральная площадь города — его основа, а когда этот город — столица, значение этой …»

Центральная площадь города — его основа, а когда этот город — столица, значение этой площади сравнимо со значением королевского дворца. Именно на площади совершаются важнейшие торговые сделки, заключаются и нарушаются договоры, строятся коварные планы.
 Центральная площадь Брандгарда испокон веков была сердцем империи. Расположившийся на ее территории рынок считался крупнейшим на западе и, если чего- либо нельзя было купить на рынке Брандгарда, то этого нельзя было купить нигде. Торговые ряды, лучами расходившиеся от огромной бронзовой статуи всадника, вероятно, какого-то великого императора, были полны народа. Кого только можно встретить между богатых, обшитых сукном лавок рынка! Здесь были и усыпанные драгоценностями в дорогих атласных одеждах аристократы империи, ищущие себе дорогостоящие благовония или модные одежды, и вечно незнамо куда спешащие бородатые гномы с огромными вещевыми мешками за плечами, и подвыпившие, неотесанные наемники, ищущие кому бы продать свои клинки, и кухарки, покупающие молоко для своих хозяев. Шум стоял неописуемый, говорили все вместе и одновременно на всех известных и неизвестных языках мира. Окружена была площадь добротно сработанными трех- и четырехэтажными домами, блистающими архитектурными изысками. Над всем возвышалась башня ратуши, шпилем упирающаяся в небо, а на ней громко и гулко отбивали час старинные часы, подаренные гномами еще при прадеде нынешнего императора.
 Презрительная улыбка скользнула по его лицу, когда он оглядывал этот пестрый рынок. Людишки... копошатся, снуют по своим мелочным делам, торгуются, вопят друг на друга и спорят с каждым встречным. Из веков в века они жили одним и тем же. Да, их поселяли в огромные дома; да, они ограждены от страхов всех тремя рядами высоких стен; да, они ныне не страдают от голода, холода, боли. Но ныне и вовеки в душах их будет царить культура бескультурья, волей масс, правящая ныне везде. И всегда они будут глядеть на соседскую корову, лавку, усадьбу, чужую страну с завистью и мелочным презрением. Мысли их серы и однообразны, и мысли одного ничем не отличаются от мыслей другого, в какую бы часть города ни загляни, какую бы дверь ни открой. А по вечерам почтенные граждане будут собираться у кого-нибудь на кухне, напиваясь до фиолетовых кругов в глазах, а изощренная в своей утонченности молодежь будет всю ночь трястись под адский грохот армейских барабанов, ненастроенных скрипок, и пьяный голос очередного озверелого от похмелья менестреля — кумира трех коротких дней.
 Он еще раз обвел глазами площадь, незаметно щелкнул пальцами и, развернувшись спиной к ратуше, начал удаляться по какой-то незначительной улочке, задевая прохожих своим фиолетовым плащом с алым рисунком, разительно отличавшимся от серых одежд горожан.
 А за спиной его белыми искрами зарождающейся боли полыхнуло темное пламя, факелом устремившееся в небо с середины площади, сметая прилавки, жителей и лошадей. Темно-красное, взявшееся из неоткуда пламя, осветило скорченные в последней судороге лица. За что? — За то, что были вы лишь серой массой, достойной участи скота. Достойны были... есть ли право судить? — Да даже если бы и не было... Он удалялся по узкой улочке с нависающими над мостовой балкончиками и окнами, а за спиной его бушевал пожар, неся гибель тысячам тех, кто был... стоял или ходил по площади.
 
 …Вырви же когтями душу, растопчи ее ногами...
 
 Тремя днями позднее на очищенной от руин и трупов площади, с засыпанной на скорую руку песком воронкой от взрыва, стоял деревянный постамент. Вокруг него колыхалось и шумело море голов. Люди собрались на этой площади, преодолев страх, чтобы послушать, что же скажут власти о том ужасе, что свершился в Брандгарде. Обыватели расположились на площади, на улочках, даже на крышах домов. На их серьезных и задумчивых лицах написано было ожидание и горечь утрат. Хотели ли они предотвратить возможность повторения такого кровавого ужаса. — Нет, они с пеной у рта доказывали друг другу, вставляя через слово бань, что пора бы уж разделаться с этими Темными. Они бесновались и кричали, взывая к крови и возмездию. Но замолчали, когда на помост взошел человек, облаченный в сияющие белые одежды. С золотой короной на челе император был непростительно молод для своей ответственной должности, лет ему было двадцать пять – двадцать восемь, русые волосы его ниспадали на широкие плечи, а в руке он держал, нет, не меч, — зеленую ветку. И заговорил он глубоким и красивым голосом:
 — Возлюбленные дети мои, грустно мне и больно, ибо знайте, что три дня назад многие добропорядочные и достойные горожане славного города Брандгарда погибли, пав жертвой взрыва, созданного темной магией ненавистного всем Светлым, закоренелого во лжи государства Ангимана. Но теперь, видя жажду правды и справедливости на ваших добрых лицах, не побоюсь сказать я вам, — быть войне. Ибо Свет будет отвечать ударом на удар, карая греховных и неправедных каленым железом; и выжжем мы гной и разложение с земель ближних и дальних. Справедливою местью Света утопим мы богомерзкую Тьму в их крови. Ура, говорю я вам, быть войне!
 — Война… — послышались разрозненные голоса в толпе.
 — Свет отомстит, — вскинул сжатый кулак к небу император.
 — Отомстит! — и уже тысяча сжатых кулаков поднялись в воздух.
 — Мы — добро — устраним зло и всех тех, кто против нас. Говорю я — смерть.
 — Смерть! — неистовствовала, потрясая кулаками, толпа.
 — Кровью восстановим мы справедливость! — гремел император.
 — Кровавая справедливость! — скандировала толпа.
 — Свет победит! —гневный голос императора пересилил толпу.
 — Свет! Свет! Свет!!! — разносился дружный многоголосый хор, обезумевшей толпы.
 
 ... Выколи глаза и чувства, чтобы видеть не сумел я, чтобы в этой страшной сказке не укрылся за словами...
 
 На восточной стене города высилась Надвратная Башня, сияя золотом в лучах заходящего солнца. Ярко полыхал воздетый над шпилем серебристо-белый флаг империи. По пыльной, дороге, заваленной мусором из города, выезжали закованные в сталь и белый шелк рыцари Света. Многоцветными бликами переливалось солнце на зачищенных стальных их доспехах. Уверенностью и силой светились их гордые лица. Они ехали на Священную войну во имя Света. Убивать. Убивать, ибо в убийстве видели они служение свое, ибо если Зло наносит удар, то Добро должно сковать силы свои в кулак и отомстить. Убивать.
 
 ... Чтоб ответом болью страшным не нашел себе забвения...
 
 А на севере, в холодных и занесенных черным от копоти снегом степях, где вечная ночь не сменяется восходами солнца, и небо вечно затянуто черными тучами, к войне готовилась другая армия. Они тоже готовились защищать свой дом. Эти копали укрепления, возводили стены, стояли в дозорах, закрывая те земли, что внушали смертный ужас даже им. Мертвые. Души тех, кто умер, не сумев простить, и затаивших зло в смертные оболочки скелетов, призванные темной некромантией, тянулись к Властелину из могил, выбираясь из сухих склепов. Ибо умершие со злом, злыми будут и после смерти, и деяния их, забытые в прошлом, будут частью будущего. Они шли убивать. Убивать.
 
 …Отберите силу воли, и, покорностью презренной, слугой серым сотворите, чтоб не знать мне своей мысли…
 
 По пыльной закатной дороге двигались из города всадники в белом, а с обочины на них смотрели восхищенные горожане. Кухарка с расплывающимся от гордости и восхищения лицом — ее сын служит в войсках. Мещанин в потертом тряпочном сюртуке с тростью — они защищают его деньги. Молодое, почти детское лицо с сияющими от восхищения глазами — он тоже скоро станет солдатом. Морщинистая старушка, молящаяся за солдатиков, чтобы их не убили (ее мужа зверски зарубили орки). Незаметный статный юноша, с глубоко посаженными глазами; - такой же как все? Но нет, в его глазах нет восхищения. Он смотрел на колонны проезжающих войск, и в его совсем немолодых глазах была только скорбь. Он смотрел в лица воинов прямо и уверенно, а они отводили глаза. Читали витрины, усердно бормоча названия, громко переговариваясь, друг с другом. Они не видели. Но нет, один из воинов видел.
 Он, старый рыцарь империи, сидел на высоком стройном боевом коне с золотистой попоной, и он видел эти глаза. Он чувствовал себя, возвышающегося на боевом коне в доспехах, сотканных из гордости десятков поколений воинов, бесконечно ниже и ничтожнее этого незаметного юноши, с глазами, видавшими вечность.
 ... Ты понимаешь меня? Ведь ты ошибаешься, ведь на твоем пути ничего нет, ведь на конце его боль, красной пеленой закрывающая глаза, и склонившиеся над твоею могилою товарищи, сожалеющие о безвременной кончине. Отряд не заметил потери бойца...
 ... Но кто же будет защищать их, беззащитных жителей, жен и детей. Кто? Как могу я позволить идти себе к чему-то далекому и доброму, когда рядом со мной и на моей совести будет кровь...
 ... Тебе сорок лет, ты побывал во многих войнах и скажи, ты ведь знаешь, ты боишься сознаться, что столько же войн, прожитых и прочувствованных тобой потом и кровью, оплаченных страхом и ужасом, когда ты, не жалея себя, силами своими ограниченными, ты защищал свою родину, столько же войн, кровавых и беспощадных, оплаченных пьяным азартом бешеного сражения, войн ты разрушил родину чужую, в войнах этих и во веки веков вовсе не повинную. Ведь если бы ты не позволил себе атаковать, аки голем какой-нибудь бездумный, то ведь, понятый и уважаемый или презираемый и охаянный, ты не стал бы ведь и защищаться, ибо не нужно это уже бы и было...
 ... Но учитель, ведь если мы не атакуем, то это же не остановит вражеской атаки, без захватнических войн мы в конце концов падем, будто прах земной, ветром развеянный, по безвременью вечности...
 ...Но если же никто не позволит себе атаковать, будет ли надобность кому-нибудь защищаться?..
 ... Но что же заставит их тоже не атаковать...
 ... Вера, ученик мой, остановит тех, кто не верит, ибо если свято веруешь ты, что зла не будет, то да воцарится на истерзанной земле царствие добра вечное. И верой твоей остановленные, станут враги твои братьями твоими не названными, аки — два цветка, что на одном стебле будете вы друг с другом.
 ... Но как победить мечи их верою одной...
 ... Увидишь ты сам, поняв и простив, ибо не бывает зрения без прощения, без понимания...
 Лицо ученика озарилось детской смешной улыбкой, расправившей старые шрамы и морщины. Учитель протянул ему по-юношески худую руку, воин с легкостью оперся на нее и спрыгнул с коня, звякнув не нужным более мечом, и они зашагали прочь, учитель и ученик.
 — Эй, Хью, ты что же дезертир и трус. Это нагло, клянусь плешивой бородой нашего косоглазого архимага, — загоготал проезжавший солдат.
 — Ушел как трусливая баба с этим слюнявым юнцом, — подхватил второй. Звон меча, вылетающего из ножен: “Не называй так учителя”. Рука, плавно опускающаяся на гарду “Убери, не слушай их, будь собой”. Звон падающего на песок лезвия: “Прости...”
 И они идут по дороге, ученик с наивным восхищением смотрит на учителя, а тот, вновь и вновь переживает прошлое, будто сталь на ране, тихо говорит, так чтобы на веки это легло в душу ученика, чтобы никогда не стерлось:
 — Нет. Нельзя. Убивать. Ибо. Не. Свет. И. Не. Тьма. Это… Но. Лишь. Зло. А. Добро. В. Том. Чтобы. Понять...
 <blockquote>... Вырви же когтями душу, растопчи ее ногами,
 Выколи глаза и чувства, чтобы видеть не сумел я,
 Чтобы в этой страшной сказке не укрылся за словами,
 Отбери же силу воли, будь покорностью презренья...</blockquote>

Большое путешествие (Нуси, рассказ)

2009-11-05T15:43:01Z

Aldarisvet: Новая страница: « Гендальф кинул кольцо в камин, а оно и расплавилось. Такая сказка сорвал…»

Гендальф кинул кольцо в камин,
 а оно и расплавилось.
 Такая сказка сорвалась,
 расстроился старик.
 
 Из старого анекдота 
 
 
 
 Хоббит Барри пинком распахнул идеально круглую деревянную дверь своей норки, на ходу сбросил оранжевую шапочку и не менее пеструю курточку и со всех ног побежал на кухню по ухоженному коридору мимо полок, на которых стояли бесконечные горшочки с копченостями, вареньями и маринованной репой. Прикрыв за собой кухонную дверь, он повернулся к Лоздичке, молодой ухоженной хоббитке с рыжими волосами и пухленькими ручками, которые были вечно заняты то готовкой, то стиркой, то огородом.
 — Лоздичка, ты представляешь, я ухожу путешествовать. Сегодня в трактире я встретил странствующего гнома, а он такого рассказал. Я ухожу, а хочешь, пойдем со мной, — выпалил хоббит на одном дыхании, задумался и добавил, — кстати, привет.
 — Привет, — живо ответила девушка, — само собой, я пойду с тобой, после обеда, да? Сходим мы к Самкунсам?
 — Нет, я…
 — Ну конечно, не к этим занудам, которые шерсть на ногах не причесывают, — не обращая ни на кого внимания, тараторила хоббитка, — прогуляемся по березовой аллее до Булкинсов.
 — Да нет же…
 — Да-да, у Булкинсов всегда нет кексов, а то, что они варят к ужину, это же не чай, а кипяток простой. Может к Перискокам.
 — Нет-нет, ну…
 — А куда тогда? Я не понимаю, чего же ты хочешь?
 — Я хочу чего-то большого, понимаешь?.. Ладно, вот интересно было бы уйти в настоящее путешествие.
 — Путешествие?
 — Ну да, куда-нибудь подальше.
 — Это через реку переходить надо? Где Фашисы живут, да? Нет, это далеко. Выгляни в окно и посмотри на этот мост. Он же почти обрушился, да его почти в дали не видно!
 — Но милая…
 — Хотя ладно, Барри, ты прав, засиделись мы тут. Так и быть, сходим после чая к Фашисам. В конце концов, говорят, они выращивают такую репу, что пальчики оближешь.
 — Да нет же, ты не поняла.
 — Поняла, поняла, я же догадливая. Сам старый Бук говаривал за стаканом пивца, что я шустрая и умная. Так что все я понимаю. Решено, идем через мост. Уверена, мы прослывем чудаками, что путешествуем так далеко.
 — Послушай же, — хоббит возвысил голос, видно он уже начал выходить из себя, — я совсем не то имею в виду. Не перебивай, ладно?
 — Хорошо, не буду; вот, погоди, чайку выпей, а потом рассказывай. Возьми кружку. Хоббит взял огромную кружку из рук Лоздики и стал пить из нее маленькими глотками, урча и обливаясь, а девушка все тараторила:
 — Ты представляешь, Самкунсов сынок-то что учудил, он в Булкинсов сад за яблоками лазал. Сама я не видела, но Беклания говорит…
 — Твоя Беклания все на свете знает, — хоббит поставил пустую кружку на стол, потянулся и заговорил, — хочу я уйти в большое путешествие, через нашу реку, через Грибной лес и Дальние Бурундуки на восток, перевалить хочу я через те горы, что в ясные дни видны на горизонте, и там, на востоке, говорят, есть несметные сокровища, которые охраняются глупыми жадными драконами, там есть огромные тролли и говорящие деревья. Только там можно найти настоящее приключение. Я ухожу, все.
 — Барри, Барри, миленький, — девушка часто-часто заморгала, как будто бы вот-вот готова была расплакаться, — да что ты, там же страшно; прошу тебя, не ходи. Ведь там может дождь случиться, ты можешь остаться без обеда. Вдруг, мне даже страшно думать об этом, тебе не у кого будет переночевать. Мне будет очень страшно, с тобой я не пойду, но не могу же я остаться дома одна. А как же огород, репа?
 — Репа, — с презрение молвил Хоббит, — репа… Это символ нашей духовной пустоты, нашей недалекости и глупости. Да разве стоит жить ради огорода, репы. По мне, так лучше сразу умиреть. Нет, и не уговаривай меня, я все равно уйду, ибо великие свершения ждут меня впереди. Гном поведал мне, что орки да призраки собираются войной идти на них. А я с мечом в руке буду защищать правое дело!
 — Меч? Да им же можно порезаться, и вообще, какое тебе дело до гномов. То ли дело репа, о которой ты так презрительно отзываешься, она то нас кормит и поит. Она, а не какие-то гномы.
 — Как ты можешь так говорить, им же может быть плохо. Если мы не поможем им, то кто же поможет нам, когда мы будем в нужде. Нельзя думать только о себе, как мы часто поступаем. Есть нечто выше, чем наши сиюминутные желания.
 — Но Барри, миленький, прошу тебя, не уходи. Умоляю.
 — Нет, я должен. Путешествие зовет меня.
 — Барри, умоляю, все, что ты захочешь, сделаю, и в гости мы не будем ходить к Булкинсам, и про слухи я говорить перестану, — девушка зарыдала, — молю тебя.
 — Лодзинчик, мой, не плачь, пожалуйста. Ты разрываешь мое сердце. Не надо слез. Я ухожу. Сейчас пора уже собирать вещи, чтобы выйти засветло.
 — Не надо…
 Хоббит вытащил из-под дивана мешок и начал складывать в него банки с копченостями, громко звякая ими, иногда со смущением поглядывая на плачущую девушку.
 — Барри, Барри, не надо. Тебя могут убить. Лучше останься, и я все сделаю, чтобы ты был счастлив, — Лодзинка переборола рыдания, — я даже сама буду пропалывать репу.
 — Репу, — лицо хоббита озарила совсем детская улыбка; он выронил мешок, в котором что-то треснуло, минутку постоял улыбаясь, проговорил, — я больше не буду пропалывать репу, — еще раз улыбнулся и воскликнул, — Моя прекрасная, все в твоей воле. Я остаюсь! Давай вечером сходим к Перискокам.